— Она должна любить и Арсена, — повторяет Аво, делая ударение на каждом слове, — потому что у обоих у них одна теща, и то ненастоящая.
Я давлюсь луком. Васак, поперхнувшись, дико таращит глаза.
— Не обращайте на него внимания, — говорит мать. — Кто слушает его болтовню? Ешьте.
Мы снова заработали ложками, но суп застревал в горле, как сухой кусок хлеба.
Аво, глядя на нас, давился смехом.
Звездное небо смотрит в ертик. Я лежу без сна и думаю. У меня до утра еще много времени, и я думаю о разном. Тигран-бек. Интересно, что за фрукт этот Тигран-бек и почему он задержался у нас? А в чьем доме лакает яйца наш бывший постоялец? Ему у нас явно не понравилось, всех кур переел и перебрался к другим, осчастливить их своим присутствием. Еще говорят, царя нет, его свергли. Сколько раз его свергают, предают анафеме, а он снова воскресает. Откуда взялся этот Тигран-бек со своими головорезами, если царя нет, если он не воскрес? Понять трудно. Кажется, перемудрили с этим царем. Свергли одного, а на его место появились десятки других царьков: Керенский, Нжде, Дро, теперь этот Тигран-бек.
Смешно не смешно, а я со своим падением с лошади вышел в герои. Я это в полный серьез. Посмотрите на Сурика, и, может, слов не понадобится. С какой завистью он смотрит на меня, на мою косынку, перекинутую через шею, в которой покоилась распухшая рука. Сломанная моя рука была в его глазах верхом моего героизма. Не только Сурик, все ребята нашего тага завидуют мне, моей косынке через шею. Мой скандальный провал ставят мне в заслугу. Выходит, падая с лошади, я совершил какой-то подвиг.
Что скрывать, жажда славы меня никогда не покидает. Я нуждаюсь в признании моих каких-то особых достоинств и теперь вознагражден. Я герой. По правде сказать, сесть на такого жеребца, на дикого неука, не каждому по плечу. Если разобраться…
До слез растрогал меня Каро, гимназист Каро, с которым я не был близок. Он пришел навестить меня и, уходя, около меня оставил несколько тюбиков акварельной краски, чтобы я из них сделал себе берлинскую лазурь…
А Асмик? Каждый раз, думая о ней, я ловил себя на том, что сердце мое бешено билось от радости. Я понимаю, даю себе отчет, что такой шкетик, как я, уважающий себя мальчик не должен водиться с девчонками, и все-таки не могу отогнать ее от себя.
Где-то, конечно, я огорчен своим промахом, новым промахом и страдаю от гнетущего чувства, что из меня никогда не выйдет толку. И не только отличного джигита, наездника, но и сносного ученика, постигшего таинства склонений. Разве я когда-нибудь буду отчубучивать по-русски, как этот Тигран или Цолак, читать Пушкина, как они?
И где-то уже стучало в мозгу: будет, будет и это, нгерский повеса. И на нашей улице, как говорят, будет праздник. И сердце мое громко забилось от радости при мысли о том, как Асмик ласково посмотрит на меня, когда я приду и сообщу, что я умею, как Цолак, говорить по-русски.
Решено: завтра я иду в школу. Я обо всем уже передумал, а сон не идет. Откуда эти навязчивые мысли и почему я не могу сомкнуть глаз? Разве я не знаю, что будет завтра?
Вот я иду в школу. Больная рука, как подобает, лежит в косынке. И я несу ее как драгоценный трофей. Я даже рад, что со мною это случилось. Кому из нас в детстве не грезились лавры героя?
Конечно, я пройду в школу мимо дома Асмик. Возле ворот я уроню что-нибудь и буду долго искать, а сам тем временем загляну во двор. Асмик непременно выйдет навстречу, поможет мне найти потерянный карандаш.
И чего-чего только не произойдет завтра!
Мои сверстники во все глаза смотрят на меня и, конечно, завидуют. Пусть! Пусть себе завидуют на здоровье, а мне до них нет дела.
Я должен пройти мимо дома Асмик. Мне надо взглянуть на нее. Нет, не то. Хочется скорее самому показаться ей, чтобы она пожалела меня. Нет, опять не то. Что это я говорю? Не пойду я мимо ее дома! И карандаш не уроню. Не надо мне ее помощи. Как-нибудь обойдемся и без нее. И жалеть меня не надо, я не девочка.
Просыпаюсь я от скрипа арбы на улице. Ночь растаяла. Где-то на все село горланит еще не съеденный папахоносцами петух.
Начинается обычный день в Нгере, каких мы встречали немало.
Скрипнула дверь. Это Аво пошел на работу. Скрипнула еще. Ушел и дед.
Мать уже давно хлопочет у очага. А вот и Васак. Сидя на постели, я нарочно одеваюсь одной рукой.
С трудом я узнал учителя. Как он изменился! Нос заострился еще больше, желтые щеки совсем ввалились. Но голос, блеск прищуренных глаз, стук деревянной ноги об пол, когда он прохаживался между партами, — все в нем говорило, что он тот же парон Михаил, всезнающий, отечески ласковый с каждым и строгий к тем, кто вздумает перечить ему.