Аво прыснул в кулак.
— Арсен, когда же делом займемся? — спросил меня однажды дед, хитро сощурив глаза.
Заниматься делом у деда означало работать в гончарной.
— Хоть завтра, дед.
— А как уроки?
— Ничего, дед.
— Отстал намного?
— Нет, дед, уже догоняю.
— А может, еще подождем с работой? Может, тебе налечь на уроки?
— Работа не мешает занятиям, дед. Я буду стараться.
— Ну, если так… Ты всегда был на этот счет молодцом.
И вот я снова в гончарной.
Скрипит колесо. Голова деда в цветном платке склонилась над станком. Его голос, отдаваясь в пустой посудине, гремит в ушах:
— Что такое человек без ремесла, юноша? Гнездо кукушки. В нем никогда не выводятся птенцы.
Я улыбаюсь, зная наперед, что дед не поскупится на слова, чтобы поносить бездельников. И дед действительно не жалеет ни красок, ни слов.
«Какой ты все-таки смешной, дед! Разве я не знаю, чего стоит человек без ремесла? Неужели ты хоть на минуту можешь подумать, что жизнь беспечной кукушки соблазнит твоего внука?»
Но дед говорил, и пещера гремела от его слов.
Карьера Аво кончилась. В своем сочинительстве он зашел так далеко, что однажды вздумал подшутить над своим хозяином — в его присутствии пропеть несколько куплетов из посвященной ему оровелы.
Вартазар не понимал и не принимал шуток, тем более от своих батраков.
Пораженный смелостью погонщика, он подъехал ближе, думая, что его не замечают. Но Аво отлично видел приближающегося к нему хозяина. Глядя на его высокую папаху, он задорно выкрикивал:
Погонщики замерли. Кто-то по привычке затянул «Я-о», но, увидев хозяина, от испуга свалился с ярма. А Аво как ни в чем не бывало пел, бросая в лицо Вартазару слова оровелы:
Надо ли говорить, чем кончилась эта история!
С этого дня с тела Аво не сходили синяки.
Аво тщательно скрывал от деда и матери следы побоев. И где им было видеть их, когда он уходил на работу затемно и возвращался домой, когда все уже спали!
А я знал. Мне ли не знать о тех страданиях, которые терзали его ночью! По-прежнему мы спали с ним в одной постели.
— Аво, тебе больно, да? Очень больно? — шепчу я ему на ухо.
— Больно? Что ты выдумал?
— Но я вижу, что у тебя еще бред не прошел.
— Мне не больно, отвяжись!
Но однажды, вернувшись домой раньше обычного, он кинул в самый дальний угол избы кошелку, в которой брал еду в поле.
— Баста! Я вам больше не работник, — сказал Аво.
Было это вечером. Мы сидели возле очага за ужином. Ни мать, ни дед не обратили внимания на эти слова.
— Садись, садись, Аво-джан. Вовремя пришел. Поешь горяченького, — захлопотала мать.
— Спасибо, мама, я сыт, — ответил Аво, отстраняясь от полосы света, идущего от очага.
— Молодец Вартазар! Я вижу, он балует вас… — оторвавшись от еды, начал было, по обыкновению, подшучивать дед, но по какому-то наитию остановился на полуслове. И хотя брат находился на почтительном расстоянии от него и темнота скрывала следы жестоких побоев, дед, взглянув на него, потемнел.
Мать поставила чашку на край паласа — место, где обычно сидел Аво.
— Подсаживайся, бала-джан. Ешь, родимый, сегодня у нас хороший суп. С маслицем и картошкой.
Аво все дальше отодвигался от света. Казалось, он боялся, что вот-вот его накроют на самом ужасном и постыдном деле.
— И что это ты, право, выдумал: сыт! — увещевала мать, ничего не подозревая. — Кто в наши дни так добр, чтобы накормить чужого человека? Может, твой Вартазар? Прах ему на голову! От шиповника скорее можно ожидать урожая винограда, чем от него доброго дела. Садись, садись, бала, ешь, остынет!
Дед в сердцах бросил ложку, расплескав недоеденный суп.
— Какая ты надоедливая, сноха! И чего ты пристала! Что он, в гостях? Если говорит, что сыт, значит, чем-нибудь да попотчевали.
Суп Аво остался нетронутым, деда — недоеденным. Мать вздохнула, стала убирать посуду. Она все еще не догадывалась.
Утром, чуть свет, мать, по обыкновению, принялась будить Аво.