Хмбапет Тигран-бек так и сказал:
— Не якшаться с азербайджанцами, а держаться от них в стороне. И забыть пустое слово «кирва». Какие они нам друзья? Мы христиане, они мусульмане.
Ну и глупец же этот Тигран-бек, запретивший нам дружить с Узунларом. Боится, что этот молла обратит нас в свою мусульманскую веру, что ли? С нас хватит и нашего православного преподобного.
Молла что есть силы бросил с минарета свое «бисмилла», а я, глядя на него, думаю о своем.
Вот Тигран-бек запрещает нам общаться с узунларцами. А чего он добился? Так мы и послушались? Узунларцы стали нашими врагами, а нгерцы — врагами узунларцев? Дудки. Я бы даже сказал наоборот. Вышло совсем по-другому. Взять, к примеру, нашу ребятню. С тех пор, как пришли к нам дашнаки, этот Тигран-бек со своей бандой, мы перестали устраивать налеты. То есть налеты мы совершаем. Чужие сады по-прежнему заманчиво влекут нас, но только не узунларские. Будто мы сговорились. Ни одного налета на сады Узунлара. Тоже самое узунларская ребятня. Она тоже перестала пастись в наших садах. Тоже не сговорившись.
Пусть Тигран-бек выставляет на всех дорогах своих солдат, все равно ничего он не добьется. Не рассорить ему нас.
— Эй, Арсен? Да ты что, оглох? Или молла впрямь обратил тебя в свою веру? Перестал понимать наш христианский язык?
Это Васак. Задыхаясь от бега, он подошел, тряхнул меня за плечо.
Я хотел было послать его куда подальше, но, взглянув на его тревожное лицо, прикусил язык. А на всякий случай пошутил:
— На тебе лица нет, Ксак. Уж не отказался ли от твоих горшков почтенный твой заказчик — духанщик Амбарцум?
Но Васак оборвал меня:
— Не время трепать языком. Пойдем в гончарную. Там твой учитель по склонениям. Недобрую весточку он нам принес.
— Каро?
— Он самый. Ты только послушай, с чем он пришел. Находка твой учитель по склонениям, а не гимназист. Зря мы ему не доверяли.
Я все же отшутился:
— А может, снова в подвалы отца нас приглашать собирается? Или хочет научить нас, деревенских неучей, как отличить подлежащее от сказуемого? От Каро чего только не дождешься?!
Я хотел ввернуть еще что-то едкое за намеки о склонении, но тут же прикусил язык. Такое было на лице Васака.
— Эх ты, подлежащее и сказуемое, — только и успел бросить Васак. Косо посмотрел он на меня и был таков. Только пятки сверкали на тропинке.
Не разбирая дороги, я кинулся за ним. Но ноги бежали, цепляя землю. Неясная тревога била и меня.
Возле нашей гончарной столпились люди. Среди них немало ребятни, прибежавшей невесть откуда. Здесь был и каменщик Саркис.
— Что случилось? — бросил я, задыхаясь от бега.
— Нападение, — шепнул мне кто-то из ребят.
— Нападение? — не понял я.
Сурен тут как тут.
— А самое обыкновенное, — шепнул он на ухо. — Шаэна хотят порешить…
Сурен трясся от внутреннего возбуждения. Видимо, ему приятно первым сообщить эту страшную новость.
— Ах ты, задохлик, глупый первоклашка. И ты говоришь об этом так спокойно?
Я чуть было не врезал ему в ухо.
— А я не так падок на дружбу с гимназистами. Еще не раз чертыхаться будешь от такой дружбы. Ни одному слову твоего Часового я не верю.
Но я не слушаю больше Сурика. Ну его со своими вечными подозрениями.
Среди толпы я наконец увидел Каро. Он стоял, высокий, худой, смущенный от всеобщего внимания. На нем была все та же гимназическая форма, за лето достаточно потрепавшаяся и вся в красках.
«Берлинская лазурь», — почему-то вспомнил я, и мне стало жаль Каро: — Зря ты, учитель по склонениям, ввязался в это дело. Ты все-таки сын винодела, тебе могут не поверить.
Дядя Саркис молчал, а разная ребятня донимала вопросами:
— Кто тебе это сказал? Откуда ты взял это, Часовой?
— Знаю. У дашнаков подслушал.
— У дашнаков подслушал! Так и дашнаки доверились тебе! При тебе такой разговор?
Каро оперировал как мог.
— И вовсе не при мне. Пришли к отцу закусить, выпить перед операцией и проболтались. Чего тут такого.
— Эх ты, виноделов сын. Чего тут такого?
Теперь все, у кого есть уши, обступили Каро.
— Когда нападение?
— Сегодня ночью.
— Где?
Каро замялся, усиленно напрягая память.
— На кончике языка, а никак не вспомню.
— На кончике языка, — передразнил кто-то. — Такими вещами не шутят, берлинская лазурь. На кончике языка…
— Да что вы пристали к человеку? Он все же городской.