— Скорее, Джейран, скорее! — что есть мочи торопил я и без того рвавшего удила горячего скакуна.
На груди у меня косынка, перекинутая через шею. На тот случай, если ненароком я наскочу на папахоносцев. Скажу: в Нинги, к костоправу еду. Рука никак не поправится после перелома.
Места эти были хорошо знакомы мне. Сколько раз по этим местам водили меня к костоправу. Сколько раз трещали мои кости под сухими жесткими руками старухи, которой я все-таки благодарен. Она спасла мне руку. Не будь ее, руку мою отчекрыжили бы за мое почтение.
Вот промелькнули склоны и косогоры, усеянные мелким кустарником. Местами они были расчищены под пашни. На них мелькали колья с лошадиными и бараньими черепами, которые, по убеждению легковерных пахарей, оберегали нивы от сглаза, засухи и других бедствий. Вот лес, где когда-то находилась шахта Шаэна. Листья уже совсем осыпались, на голых деревьях темнели гнезда, похожие снизу на плохо скатанные кизяки. Только кизил стоял нарядный, не тронутый осенним тлением.
Летит под конем извилистая дорога. Она то вдруг падает, то, стремительно взбираясь вверх, теряется в крутогорье.
Неожиданно вокруг меня все потемнело. Ударил гром. Я поднимался в гору, и молнии вспыхивали где-то внизу, подо мной. Волосы на моей голове шевелились. Я впервые видел, чтобы молнии писали свои стремительные зигзаги под ногами. Снова загремел гром. Упала первая крупная капля. Еще минута — и хлынул дождь. Вмиг я промок насквозь. Но едва только взобрался на гряду, как над головой показались синие просветы. Здесь сияло небо, ветер разгонял тучи, а позади, в ущелье, как в кипящем котле, клубилась черная, плотная мгла.
Я торопил коня. Пусть молнии загораживают мне дорогу. Пусть стреляют в меня из-за камней. Я могу умереть на скаку, могу истечь кровью, снова вдрызг разбить руку, могу свалиться с лошади трупом, но остановиться я уже не могу. Огненный вихрь, с дикой силой пробудившийся во мне, звал на подвиг. Я лечу, и ошметки грязи летят из-под копыт лошади во все стороны.
Небо уже прояснилось, когда я спускался под гору. Дождя не было, но все вокруг говорило о нем: мосты были снесены, огороды разворочены. Со склонов бежали рокочущие потоки, увлекая за собой большие камни.
Из-под копыт коня взметались брызги воды и грязи.
Наконец вдали показалась горная вершина, покрытая клочьями тумана. Потом гора выплыла вся, до основания, обнажив на склонах пустыри, огороды, узкие полосы сжатых полей, прожелть на деревьях.
В стороне, в лощине, промелькнули дома. Селение Нинги!
Я повернул лошадь и во весь опор помчался к горе.
Сердце колотилось. Оставалось проехать пустяк — маленькую полянку, потому рощу, опять полянку, и я у партизан. Сейчас увижу Азиза, Сашу, Али, буду говорить с Шаэном!
Вдруг впереди между стволами тутовников показались три человека в черных папахах. На спинах их блеснули винтовки.
«Папахоносцы!» — мелькнуло в голове.
Я мигом всунул руку в косынку на груди.
Заметив меня, солдаты зашевелились.
— Стой, недоносок! — раздался окрик.
Я осадил взмыленного коня. На мне была гимназическая форма. Я мог сойти за сына богача, но все же испугался. А вдруг догадаются, какой я богач! К счастью, конь привлек внимание дашнаков, и они не заметили моего испуга.
Приободрившись, я приложил руку к фуражке, как это делают гимназисты, и выругался:
— Фу, дьявол, кругом как в черному аду, ничего не разберешь!
— А ты куда? — спросил уже мягче человек в бешмете.
— Да мне в Нинги надо, к костоправу.
— Мушег, — сказал человек в бешмете, видимо главный среди них, — покажи гимназисту дорогу да посмотри, не едут ли наши.
От сердца отлегло. Значит, обогнал дашнаков.
Тот, кого назвали Мушегом, здоровенный детина, в надвинутой на лоб черной папахе, вывел меня на дорогу.
— Во-он Нинги. — Он показал рукой на селение, видневшееся между складками гор. — Туда и скачи.
И добавил строго:
— Нечего путаться под ногами в военное время.
Но прежде чем отпустить повод, он все же спросил:
— Видать, из богатых. Из какого села?
— Из Нгера.
— Из Нгера? Так я там каждую собаку знаю. Чей ты сын?
— Затикяна, — соврал я.
— Винодела Затикяна? Не раз в подвалах его гулял. Наш человек. Что же он такого мальца одного отпустил? Не ровен час. Не каждый поймет тебя, за каким делом ты шляешься по горам. Скачи уж, да больше не попадайся на глаза.
— Спасибо, дядя, — выронил я, скорчив гримасу.
— Болит? — сочувственно спросил Мушег.
— Еще как!
— Ну, с богом. Вернешься домой, отцу привет передай. От Мушега из Автараноца. Он меня хорошо знает.