Вместе с нами бежали в горы и богачи. Винодел Затикян, говорят, прежде чем уйти в горы, выпустил в подвалах все вино из бочек, чтобы оно не досталось врагам. Вартазар в ярости вырубил все деревья во дворе, хотел даже поджечь дом, но Хорен не дал. Будто бы сказал: «Зачем нам утруждать себя такой работой? Об этом позаботятся турки». Согомон-ага оказался в более выгодном положении. Все его богатство — скот, который он и пригнал с собой в горы. Но все равно обливался крокодиловыми слезами, горевал об утерянном. Весь дом ведь с собой не унесешь.
Они так же, как мы, грелись у костров, ели что бог пошлет, тревожно прислушиваясь к отдаленному грому войны.
Не узнать гимназистов! И куда подевалась их недоступность, гордая осанка? Они теперь тише воды, ниже травы. Не задаются, не задирают нас, обмякли и даже не гнушаются вместе с нами отправляться в горы за съедобными травами.
Война сняла с них всю спесь, поравняла нас. Вы бы посмотрели на нашего Сурика, как он опекает каждого из вчерашних задавак, поучает их, как разбираться в травах, что можно есть, чего нельзя. Что для солки, а что для варки. Многие из трав можно есть в свежем виде. Рви и ешь и будешь сыт. Что тут мудреного?!
— Что ты, Беник, рвешь поганку. Бросай, бросай, друже. От нее все внутренности воротит. Так недолго и ножки вытянуть.
Цолак тоже избрал своим советчиком Сурена, прежде чем отправлять в рот какую-нибудь травку, двадцать раз спрашивал его, ничего не будет с ним, если он съест ее.
Иногда он даже хорохорился с Суриком.
— Да что ты как маленького опекаешь меня? Я по ботанике в гимназии одни пятерки хватал.
— Пятерки хватал, а хантил от пенджара не отличишь, — преувеличенно строго поучал Сурен. — Хантил по-городскому ревень, а пенджар…
В самом деле, и чему их, этих гимназистов, в городе учили, если они таких простых вещей не знают, не ведают ни одну траву в лицо?
Сурика зазывали не только сыновья Согомона-аги, но и другие гимназисты, и он всюду поспевал, и помогал им разбираться в этом темном травяном «хозяйстве».
Забегая вперед, скажу, чем была продиктована такая перемена в Сурике. Со своих «клиентов» он брал по горсточке жареной пшеницы-аганца, которую он тут же отправлял в рот, воровато оглядываясь по сторонам. Его за это, узнав потом, отколотили за милую душу, но пока он кумир гимназистов, кудесник, без которого ни одна трава не отправлялась в рот.
Мы с Аво охаживали Каро. В отличие от других гимназистов он знал травы, лучше нас разбирался в них, но слушал наши поучения с преувеличенным вниманием.
— Так, так. Значит, если я поем хизаз в сыром виде, схватит меня дизентерия, а если сварить, он превратится в волшебное лакомство? А чем я пострадаю, мои доморощенные учителя, если я съем вот эту травку?
Травка была нам не знакома, но чтобы не ударить лицом в грязь, на всякий случай предупредили:
— Сейчас же вытянешь ноги. Эта штука похуже хизаза.
Каро говорил с нами со скрытой иронией, но мы этой иронии не уловили.
— Так и подохну? Вытяну ноги? — допытывался он, теперь уже не скрывая улыбки.
Мы твердо стояли на своем.
Каро сорвал пучок этой ядовитой травы и тут же отправил в рот. Тщательно разжевав, он проглотил.
Аво, преисполненный необычайной нежности к нему, сказал:
— Да где ты такой взялся?
— Доброта — не безраздельная собственность одной бедноты, — сказал он, высыпав нам в ладони остатки золотых янтарных зерен.
Снаряд с лающим воем падает неподалеку от скалы; под навесом мы прячемся. Ружейный гул, все время гремевший вдали, нарастает, приближается. При каждом выстреле мы прижимаемся плотнее к каменной стене грота. Дым ест глаза.
— Идут, проклятые!
— Не шибко идут. По три дня топчутся на одном месте. Видно, Шаэн спуску им не дает.
— Один на один воюет с целым государством!
— Говорят, Нури-паша за голову его назначил большой куш.
— Видно, орех не по зубам, раз он так щедр.
— Да, уж таков наш Шаэн — зубы обломает стамбульский паша!
— И что радует меня, уста: в такой тяжелый час узунларцы опять с нами. Посчитай, сколько азербайджанцев в отряде Шаэна!
— Что говорить — верные друзья!
— Братья.
— Были просто братья. Теперь — кровные братья!
Дымят костры. В воздухе мечутся потревоженные разрывами снарядов птицы. Сладко пахнет вареной спаржей.
У этих костров мы свои люди. Запросто, как у своего очага, мы садимся к чужому огню.
А вот и наш костер. В просторном каменном гроте мать хлопочет у кастрюльки, из которой валит пар.