— Придумай что-нибудь, Аво, — через силу выдавил я. — Мочи нет терпеть!
Мы вошли в какое-то незнакомое село. Выбрав самый высокий, красивый дом, мы осторожно постучались.
Калитку открыла девочка лет одиннадцати с большим бантом на голове.
— Что надо? — спросила она, с любопытством осматривая нас.
Вид у нас был вполне достойный сострадания. Аво стоял сгорбившись, словно скрученный какими-то болезнями. На его вытянутой вперед руке лежала шапка. У меня вдоль тела безжизненно висел пустой рукав. Рука была тщательно спрятана под одеждой и привязана.
— Красавица, что вам исполнить из Пушкина? — неожиданно вырвалось у меня.
Девочка изумленно вскрикнула и побежала обратно.
— Мама, мама! Здесь какие-то нищие хотят стихи прочесть, — донесся ее тоненький голосок из глубины двора.
На крыльце показалась толстая, пестро одетая женщина. Увидев нас, она вскрикнула:
— Вы, что ли, стихи читаете? Ну, подходите.
Мы молча прошли во двор. Женщина, уперев руки в мощные бока, с, насмешливым любопытством разглядывала нас.
Я прошел вперед, закатил глаза и начал нараспев, точно песню:
— Амалия! Чтобы мой хлеб поперек горла стал тебе! Я учителей тебе нанимаю, деньгами сорю, а что ты знаешь, кроме «Петушка»? Гляди, нищие, а какие стихи знают!
Она скрылась за дверью и через минуту вышла, неся милостыню. Отсыпав нам в мешок с полмеры чистой пшеницы, она брезгливо отвернулась.
— Молодые, а уроды какие!
Удача вскружила нам головы. Вот она, хорошая, сытая жизнь! Мы идем от села к селу. У нас наполняются зерном мешки: один, другой, десятки мешков. Мы уже богатые. К нам приходят одалживать зерно. У нас теперь своя корова, своя арба, новый дом, каменный, высокий и красивый, как дом Вартазара, как все дома сельских богачей. И петушки на крыше, простреленные насквозь. А Асмик? Я иду с ней по имениям, показываю ей свои богатства и говорю: «Видишь, все это я нажил. Честно, своим трудом. А твой Цолак — размазня. Он даже на лошади как следует ездить не умеет».
Асмик оставляет Цолака. Ее сватают за меня. И Аво я не забываю. И дед не в обиде. Он у нас за главного. Все ключи от амбаров и кладовых у него. Он хозяин. И ничего, что попивает. Пускай! Мы богаты, нам ничего не жалко…
В этот день мы писали письмо деду.
Мы, конечно, обещаем ему и корову, и новый дом, и арбу, но просим немного потерпеть. Не забываем извиниться и за самовольный уход из дому. Все искупится, все простится! Письмо, заклеенное смолой, передаем первому же попавшемуся угольщику.
— Будете в наших краях — передайте деду. Спросите уста Оана, его там каждый знает.
Мы идем от села к селу. Ашан, Имичан, Гиши, Чартаз…
Но мешки не пухнут. Успехи первых дней оказались обманчивыми. Прежде всего выяснилось, что любителей стихов можно сосчитать по пальцам. Многие принимали нас за колдунов. А в богатых домах едва только мы открывали рты, как перед самым носом захлопывались двери:
— Знаем, у самих в реальном учатся.
Тогда мы придумали себе биографии, которые могли бы разжалобить даже каменные сердца: мы круглые сироты, на наших глазах турки зарезали отца, мать, деда, еще двенадцать сестер и столько же братьев.
Мы путались в подробностях, и нас никто не слушал.
— Хоть бы и вас заодно прикончили, — вздохнула встретившаяся нам сердобольная женщина, — уж отмучились бы сразу…
Но мы не сдавались. За горсть пшеницы мы выменяли у одного мальчика колоду потрепанных карт и начали по ним отгадывать судьбу. Мы сулили девушкам богатых женихов, парням — красивых невест, страждущим обещали исцеление от недугов, проливные дожди и хорошие урожаи для всех.
— Лучше бы свою жизнь загадали, побирушки незваные, — бросили нам в лицо.
Редко-редко кто-нибудь на настойчивые наши требования погадать выносил нам кусок хлеба и, не слушая нас, выпроваживал, приговаривая:
— Идите, идите… Какая там жизнь! Одна каторга… Турки вымели все.
Голод и нищета царили всюду, куда бы мы ни попадали.
В землянках, освещенных очагами, вопили дети, прося хлеба. Нищие с пустыми сумами за плечами, распухшие от голода, ходили по деревням, тщетно вымаливая подаяния, пока где-нибудь не падали от истощения. Всюду были дашнаки, и всюду нищета и голод.