Голод гнал нас по дворам, мы стучались в железные ворота упорно, настойчиво:
— Подайте кусок хлеба, ради Христа…
Но люди за железными воротами были глухи к нашим мольбам.
— Подайте кусок хлеба, Христа ради…
Люди запирались от нас, как от чумных. На нас пускали собак. Мы бежали, едва унося ноги, чтобы затем появиться снова у железных ворот и тянуть свое неизменное «подайте».
В одном селе седоусый старик в ответ на наши мольбы сочувственно пожал плечами:
— Нету, родимые. Нынче вас густо. На всех разве напасешься?
Еще раз окинув нас взглядом, сказал сочувственно:
— Жалко на вас смотреть. Вы что, сиротки?
Мы вспомнили свои печальные биографии.
Старик покачал головой:
— Живите у меня, детки. Все равно вам некуда податься. И старуха моя будет рада. Мы бездетные.
Вслед за ним мы прошли в низкий, закопченный карадам, стены которого были увешаны охотничьими трофеями — ветвистыми рогами джейрана, чучелами птиц, шкурками зверей, крыльями фазанов и других неведомых птиц. Старик оказался охотником. Он удивился, когда узнал, что мы не слышали о нем.
— Вы что, с луны свалились? Да меня полсвета знает. Кто не знает охотника Петроса?
— Не слышали, дедушка, — признались мы, — мы ведь далеко от вас живем.
И рассказали правду о себе.
— Так вы уста Оану внуками приходитесь? — вскричал радостно Петрос. — Что же раньше не сказали? Да знаете ли вы, кто он мне? Бывало, как ступит его нога на нашу землю, так обязательно ко мне. Вернетесь домой, спросите, у кого он ночевал, когда приходил в Автарзиоц кувшины продавать… Слышишь, жена, кто у тебя в гостях?
Мы отогрелись у яркого очага, поужинали чем бог послал и впервые за пять дней своего бродяжничества крепко заснули в постели.
Проснулись мы поздно.
Старик у очага чистил ружье:
— А, беглецы, проснулись!
Мы только теперь разглядели его. Это был маленький, сухонький старик, одетый в старый, заплатанный архалук.
— А я вас давно дожидаюсь, — сказал он, кладя в ягдташ куски свинца, порох, тряпки для пыжей. — Уток пострелять ведь не откажетесь?
Мы мигом оделись, наскоро похлебали какого-то варева и выбежали во двор.
Старик закинул за плечи дробовик, что-то крикнул жене, возившейся во дворе, и вышел за ворота. Взяв тяжелый кожаный ягдташ, сумку с патронами, мы двинулись за ним.
Лес начинался тут же, за деревней. Он тянулся по склону гор, наступал на урочища и пашни. По словам Петроса, летом здесь кишмя кишит разная благородная дичь.
Была середина марта. Весна в этом году запоздала — деревья были голы. Только изредка где-нибудь в зарослях мелькнет ветка с набухшими кровавыми почками — и снова лес голый, мертвый. Разве только где-нибудь каркнет ворона, и ее крик прокатится в горах одиноким, гулким эхом.
В лесу, кроме сорок и ворон, не было никакой дичи. Нет, вру. Были еще скворцы, эти первые перелетные птицы, веселые, общительные вестники весны. Но какая дичь — скворец? Если воробей когда-нибудь станет предметом воздыхания охотников, считай, что и скворец будет им. Одна порода. Вот он сидит на голой ветке и степенно чистит клювом перышки. Не птица, а розовый комочек. Если к этому прибавить, что скворцы не знают одиночества, на ветку они садятся не иначе как скопом, а выбрав дерево, осыпают его сверху донизу, то сходство с воробьем будет полное.
Петрос без промаха снимал с веток черных ворон, мясо которых считалось съедобным. Тяжелые, костлявые, они падали плашмя, из уронив ни единой капли крови.
Мы подбирали их, продираясь в самую гущу терновников, куда не могла пролезть даже собака…
— Это разве дичь? — говорил Петрос, небрежно прицепляя убитую птицу к широкому поясу. — Каждой из них не меньше пятисот годков. Они еще наших прадедов видели.
Выбрав удобный момент, я спросил:
— Дедушка, ты не знаешь, где Шаэн?
Нельзя же позволить, чтобы охотник Петрос в самом деле думал о нас как о каких-то побирушках. Старик удивленно посмотрел на меня:
— Шаэн? Первый раз слышу это имя! А кто он? Охотник?
— Не-ет, — разочарованно протянул Аво. — Один знакомый. В нашем Нгере все ждут его.
— Ваш знакомый, должно быть, порядочный человек, если о нем справляются даже такие птенцы, как вы.
Старик помолчал немного, потом добавил:
— Хорошие люди многим нужны. Придет время — ваш знакомый явится.