Не то случилось с Акопом. К какому только делу не старались нгерцы приохотить его! Кто только не заманивал его к себе: уста Савад, кузнец Кара Герасим, даже Айказ, сын Сако, уже научившийся отлично ворочать кузнечным молотом. Не говорю уже о гончарах, которые наперебой звали его к себе.
Все впустую — от всего нос воротил наш гахтакан.
И хотя нгерцы были крайне недовольны упрямством Акопа, втайне поругивали его, обзывая всякими словами, но жалели несчастного спесивца и кто как мог помогали ему. Жалели Акопа и в нашем доме. Всегда он мог найти у нас кусок хлеба, пару-другую полен для очага, но все же дед относился к нему не так, как относился к другим гахтаканам.
Однажды, когда, по своему обыкновению, Акоп зашел к матери занять пару полен, дед задержал его, напоил чаем, накормил и только после этого, вытерев руки о полы чухи, сказал:
— Смотрю на тебя, Акоп, и диву даюсь. И как это до сих пор ты не нашел свое место в Нгере? Разве у нас так мало дел? Паши землю, делай горшки, на худой конец свистульки, как тот Сержик, что у Савада живет…
Акоп не дал деду долго вить слова.
— Кто во что горазд, уста, — отрезал он. — Кому поп, а кому и попадья.
После таких слов деду ничего не оставалось, как, захлебнувшись чаем, долго откашливаться.
Тут-то мои нгерцы прикусили себе палец. Постойте, откуда у нашего тер-айра такая прыть? Уж не этот ли Акоп за него старается?
Вскоре все выяснилось: он. И как мы уже видели, не без знаний дела. Теперь наш батюшка может быть спокойным: такой не проворонит ни один мало-мальски значительный церковный праздник, ни одну поминальную трапезу.
Дед, узнав, к какому делу пристроился Акоп, криво усмехнулся:
— Нашел горшок свою крышку.
Только мы не знали теперь, как вести себя при встрече с ним: переворачивать камни, как это делаем вслед настоящему священнику, или самозваный поп обойдется без этого?
Пришел час, и мы все-таки утерли нос гимназистам: наш таг устроил собственный театр.
Помочь нам взялся Каро, единственный из гимназистов друживший с нами. И ничего, что Каро не ахти какой артист, у всех на памяти его знаменитый провал. Что из того, что он провалился? В жизни каждого из нас чего только не бывает!
Настоящий театр видел еще Сержик, беженец из Шуши. Но чему можно поучиться у гахтакана Сержика, если у него одни свистульки Савада на уме!
Для первого спектакля, по предложению Каро, выбрали сказку Ованеса Туманяна «Пес и Кот». В ней, как известно, участвуют трое: Пес, Кот и Ведущий. Каро дал мне главную роль — Кота, всеми почитаемого мастера-шапочника. Из-за роли Ведущего спорили Васак, Мудрый и Вачек. Пса решительно никто не хотел играть, и нам пришлось искать исполнителя на стороне.
Это был наш однокашник кильти Ишхан. «Кильти» прозвали его за плохой выговор. Он сильно шепелявил, вместо «с» у него получалось «ш». Он еще в школе доставлял много веселых минут, а на репетициях все мы покатывались от хохота. На него, собственно, и делал главную ставку Каро, не очень-то веривший в мои артистические способности.
Целый месяц по вечерам мы заучивали свои роли. Теперь я уже знал, что роли заучивают заранее.
Наконец настал долгожданный день спектакля.
Большой дровяной сарай, приспособленный под театр, был украшен зеленью и флажками, заставлен стульями, выпрошенными у богатых сельчан. Играла музыка. Народ валил валом. Кассиры бойко торговали билетами. Члены нашего тага проходили, конечно, бесплатно. Бесплатно могли пройти в театр и все гахтаканы, к ним в Нгере было особое отношение. На спектакль пришли даже спесивые мамаши гимназистов. Заняв места в первом ряду, они громко переговаривались между собой.
В щелку занавеса я хорошо вижу зрителей. Вот тетя Нахшун, мать Васака. Вот моя мать. А это кто? В кебе, в пестром платье? Мариам-баджи. Ее ни с кем не спутаешь. Рядом с ней… Арфик. А вот лавочник Ходжи.
Где-то за спиной ударили о железный лист. Это означало звонок.
Занавес поплыл в сторону.
Первая часть представления была встречена шумным одобрением. В круговой пляске, сурово чеканя ритм, прошли разодетые плясуны. Пастух Авет сыграл на свирели какой-то жалобный мотив. Потом пошли декламация и пение. В завершение на сцену вихрем с разгону вылетел Сурен. Его нельзя было узнать. Черная черкеска с белыми газырями на груди, серебряный кинжал на тонком поясе, беззвучные сапожки делали его неотразимым.
— Ас-са!..
Миг — и танцор замер на носках, будто прирос к полу. Потом вдруг, сорвавшись, ринулся по кругу…