У ворот лицом к лицу я столкнулся с Васаком. Мариам-баджи и у них успела побывать.
— Слышал новость? — спросил он, едва переведя дух.
— Подумаешь — новость, спички привезли! — ответил я. — Мой дед не очень-то обрадовался. Коней забирают, а спички взамен?
Васак махнул рукой. Оглядываясь по сторонам, он перешел на шепот:
— Да я не о спичках! О Гаскеле узнал.
Гаскель! Имя это запомнилось мне из той бумаги, что я добыл у хмбапета. Гаскель требовал коней с такими же приметами, как скакун Баграта.
— О Гаскеле? — переспросил я, тоже переходя на шепот. — Раз ты за оракула, может, объяснишь, Ксак, кто же он, этот Гаскель? — Я все же не преминул поддеть друга.
— Один важный американец, — ответил Васак, пропустив мимо ушей мой укол, — хозяйничает в Армении, как короткоштанники в Баку.
— О чем вы тут шепчетесь? — вдруг раздался голос.
Позади нас стоял дядя Мкртич.
Он нагнулся и тихо сказал:
— У Геворковых новый склад оружия. Примечайте, что привозят, что увозят.
Щелкнув Васака по вихрастой голове, Мкртич продолжал свой путь.
— Была не была — готовь пробу, — как-то сказал мне дед.
Вы же знаете, как я хотел стать гончаром. Знаете, как дед чинил мне препятствия. Чем больше я совершенствовался, набираясь знаний, тем дальше уходил от меня заветный круг. Он дразнил и манил к себе — недотрога гончарный круг.
Не этим ли объясняется моя неуемная жажда стать гончаром и не на это ли рассчитывал наш дед, раздувая и без того загоревшийся костер?
— Я готов, дед, — ответил я ни жив ни мертв.
Дед сказал:
— Эту папаху, что я ношу на голове, никто еще не осквернял. Не ударь и ты ее оземь. Смотри, будут люди.
Всех своих сыновей дед по очереди готовил в гончары, но ни один из них не стал им. Едва только у сыновей вырастали крылья, как их забирали в армию…
Дед устроил мне экзамен. Я должен был самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи, вылепить пробный кувшин. Дед, заложив руки за спину, расхаживал по гончарной, иногда искоса поглядывал в мою сторону. Я волновался. Все вылетело из головы.
Глиняный вертящийся столб, извиваясь между рук, вдруг устремился вверх, готовый разлететься на куски.
А дед все ходил, ходил. Впотьмах он натыкался на какие-то предметы и ругался.
Я знал, что дед волнуется, и желание во что бы то ни стало победить подхлестывало меня.
Глиняная масса, находившаяся все время в движении, металась из стороны в сторону.
Я подхватывал осклизлую, мягкую глину, мял, вертел в руках, придавая ей желаемую форму.
На другой день я снял с печи обожженный кувшин, вылепленный мною накануне, и с нескрываемой тревогой опустил в воду.
В кувшин стали дуть. На поверхности воды не выплывало ни одного пузырька. Раздались поощрительные возгласы. Дальше я ничего не слышал. Мне трясли руку, целовали в лоб, похлопывали по спине.
Из скудного запаса дед устроил пирушку. На нее собрались все гончары бывшего братства и поздравляли нового варпета гончарного дела. Дед, напившись, расплакался.
— Теперь я могу спокойно умереть. Я знаю, после меня дом не опустеет. Есть кому зажечь в нем огонь… — Повернувшись ко мне, он сказал: — В чем честь нашего рода, Арсен? Она в мастерстве гончаров!
Обнимая меня, дед все плакал.
— Клянись, Арсен, — молил он, — что не свернешь с нашей дороги…
Я тогда не мыслил себе другого занятия, кроме гончарного, и потому поклялся деду не покидать гончарного круга. Прости, дед, что не оправдал твоих надежд!
Аво поправлялся. Как только нога зажила, он пришел в гончарную.
Дед был очень доволен. Конечно, и на этот счет у него, наверно, народились в голове всякие изречения, вроде тех, какие знаем мы: «Нет худа без добра», или что-нибудь в этом духе, но пока их не пускал в ход. Нельзя бросать слова на ветер. Еще неизвестно, как обернется дело, надолго ли хватит у Аво пороху. Эти дедовы сомнения, разумеется, беспочвенны. Они вызваны просто осторожностью. Разве не видно, как изменился Аво?
Как-то к нам в гончарную забежал Сурен. Он еще по старой памяти считал Аво своим предводителем и хотел поделиться с ним планами новых козней против врагов. Аво так посмотрел на Сурена, как будто видел его впервые. Не дослушав, он повернулся спиной и стал лопатой мешать глину. Смущенный Сурен выбежал вон и с тех пор больше в гончарной не показывался.
Так Аво, порвав с прежним миром, стал сразу взрослым. Признаться, я не был рад этому внезапному превращению. Не лучше ли было смотреть, как он, точно игривый стригунок, бегал по полям, чем видеть эти мрачные глаза на детском лице? Но что поделаешь!