— И то верно. Но, может, приструнят? Я пойду до них.
Апет встал и, постукивая палкой, направился к выходу. У дверей он остановился.
— А может, вместе сходим, уста? — Он беззвучно засмеялся: — Как-никак ты на таком деле собаку съел — с присяжными разговаривал!
Дед махнул рукой.
— Ну, как знаешь, а я достучусь до них. Пожалуюсь, — обронил Апет и вышел.
На другой день дед сказал:
— Сбегай, Арсен, проведай, не вернулся ли Апет. Чтоб одна нога там, другая здесь.
Я побежал исполнять поручение.
Был полдень. В селе лаяли собаки. У Вартазара шла шумная пирушка.
Дорога шла мимо дома Аки-ами. У двери, на солнцепеке, свернувшись клубком, лежала кудлатая собака, та, которая по ночам выла. Над ее головой тучей носилась мошкара.
На всякий случай обойдя собаку, я окликнул Апета. Дом Апета стоял рядом с домом Аки-ами. На зов вышел Баграт, приходившийся Апету зятем.
— А-а, джигит! Зачем пожаловал?
— Дед послал узнать, не вернулся ли дедушка Апет из… — Я забыл слово.
— Из оф-фис-са?
— То самое, — обрадовался я. — Из офиса!
— А-а, это твой дед, выходит, надоумил его, а сам в кусты? — бросил он не то шутя, не то серьезно.
Слова Баграта задели меня.
— Дедушка Апет сам хотел идти с жалобой. Никто его не надоумил.
— Тс-с, щенок, не вопи! — испуганно замахал руками Баграт.
Оглядываясь по сторонам, он зашептал:
— Ну, ступай. Передай деду, что Апета пока нет. Штурмует американский офис.
И он дружелюбно похлопал меня по плечу.
Апет вернулся из офиса подавленным. Американцы, к которым обратился он, не приняли жалобы. Они будто сказали: «Мы свободный народ и уважаем свободу других, мы не вмешиваемся в ваши внутренние дела».
Когда этот разговор передали деду, он долго молчал, дымя трубкой.
— Благословляют, значит, разбой, — наконец сказал он.
При первой же встрече с дедом Апет отвел душу:
— Под твои ноги, Оан, свечи ставить надо. Верно было твое слово. Не понравилось мне у американцев.
Свой длинный рассказ Апет закончил такими словами:
— Восемьдесят годков на свете прожил, не видал никаких американцев. Сидели где-то там, за далекими морями.
Дед лукаво усмехнулся.
— Говоришь, Оан, долго задержался я в офисе? Все присматривался да прислушивался, что за народ. Спасибо, один человек надоумил: «Понаехали, говорит, радетели, а сами даже слов своих не имеют. У короткоштанников занимают». Ну, думаю, раз у них с короткоштанниками одна речь, считай и душа одна — кривая.
После некоторого молчания дед спросил:
— А как с мукой? Утка или на самом деле?
— Видать, на самом деле, — сказал Апет, но без радости. — В складах офиса лежит.
Дед покачал головой:
— В толк не возьму, с чего такая щедрость? Что у них на уме?
С самого утра по селу бегают люди, всюду наводят порядок: убирают навоз, подметают улицы, поливают, скоблят, чистят. Хорен в своей черной шапке и башлыке, откинутом на спину, носится по улицам, покрикивая на женщин, занятых уборкой.
— Эй ты, пошевеливайся! Куда смотришь, скотина? Прибери тут! — раздавался его окрик то в одном, то в другом конце села.
Моя мать тоже работала на уборке.
— Видать, высоких гостей ждут, — сказал дед, хмурясь.
Не успел я снять с круга первый кувшин, как в гончарную прибежал Сурен.
— Едут! — крикнул он.
Я выбежал наружу.
— Кто едет? Что ты будоражишь народ, Сурен?
— Американцы. Из офиса уже выехали.
Офис стоял за три села от нас, там, где раньше был царский присутственный дом. После царя его заняли люди Керенского. Ушли люди Керенского, пришли дашнаки. Теперь в нем американцы. Дашнаки уступили им.
— Только выехали из офиса, а ты уже знаешь? — хотел я поймать Сурена на слове.
— А ты не веришь? Давай пари!
— Я свидетель.
На скрещенные наши руки опускается ребро темной ладони.
Вачек! И когда только он появился возле нас?
Из мастерских и гончарных, ошарашенные криком Сурена, выбегают наши сверстники. Узнав, в чем дело, они присоединяются к нам.
Вот и дорога, по которой приезжают гимназисты, заполняя окрестности звоном колокольчиков.
Мы смотрим вдаль: одни — приставив к брови ладони, как делают взрослые, защищаясь от солнца, другие — в бумажные бинокли, которые старательно смастерили тут же в ожидании необычных гостей.
— Едут! — крикнул Сурен и передал бумажный бинокль стоявшему рядом Варужану.
Но теперь и без бинокля можно было увидеть поднявшуюся над дорогой серую завесу. Еще минута — и из клуба пыли, заглушая наши вскрики звоном бубенцов, выкатилась тройка.