— Ого! Так почему же после этого болтают, что мы нищие? Какие мы нищие, если Америка смотрит нам в карман?
Карабед насупил брови, но не проронил ни слова. Видимо, ссора не входила в его расчеты.
— Слушай, старик, — после некоторого молчания обратился Карабед к деду, — хочешь получить муку?
— Если скажу «нет» — поверишь?
— Не поверю.
— Ну и правильно! Кто от муки откажется в такое время?
— Ты можешь получить ее, если сделаешь один пустяк, — сказал Карабед.
— Какой именно?
— Во время выборов проголосуешь за дашнакский список.
— Выборов? Каких выборов? — не понял дед.
— Скоро будем выбирать наше правительство.
— Так… — изменился в лице дед. — А если муки нам не надо?
— Как же не надо?
— Мне больше опестыши по вкусу.
— Подумай, уста! — сказал Карабед, повышая голос. — Еще завтра и послезавтра у тебя будут в запасе. Ты же не хочешь уморить семью голодом?
Когда Карабед ушел, дед сказал:
— Вижу теперь, как эти американцы не вмешиваются в наши дела.
Не прошло и получаса, явилась Асмик. Она снова каждый день после моего возвращения из гончарной приходит брать уроки.
Асмик пишет у подоконника, опустившись на колени, как на моленье. С кончика ее языка не сходит фиолетовая краска.
Особенно успешно идут занятия по родному языку. Асмик уже читает бегло, а на днях написала диктант, сделав на целой странице всего три ошибки. Но сегодня она что-то рассеянна. Я ловлю ее все время на ошибках.
— Раздели восемьдесят четыре на двенадцать, сколько будет? — спрашиваю.
Асмик, явно думая о чем-то другом, говорит:
— Шесть.
Еще вопрос — снова ошибка. Я начинаю злиться.
— А еще дроби просишь показать! — говорю я Асмик сердито. Мне больно, когда она ошибается.
Мать ушла к соседям. Аво тоже куда-то скрылся. Асмик повеселела, стала меньше ошибаться. Но я замечаю: она все время украдкой бросает взгляды на деда. Я теряюсь в догадках: что сегодня с Асмик?
Но вот раздается дедов храп. Асмик бросает карандаш, хватает меня за руку.
— Арсен! — слышу ее шепот. — Арфик велела передать: от американцев привезли не только муку. На всех подводах под мешками оружие.
Я обмер. Не знаю, от радости, что и Асмик с нами, или от страха. Подумать только, еще одна девчонка посвящена в наши дела. Страх взял верх.
— Погоди, я этой болтушке укорочу язык!
Асмик смерила меня долгим взглядом. Ее тонкие темные брови сошлись у переносья.
— Это Арфик — болтушка? — накинулась на меня Асмик.
Я хотел ее остановить, но она не дала мне рта раскрыть.
— Не смей нападать на Арфик, она не меньше вашего старается!
На тахте завозился дед, и Асмик как ни в чем не бывало прильнула к подоконнику, слюнявя карандаш.
Дед разговаривает с Багратом.
— Ну как знаешь, Оан. Мочи нет. Я возьму муку.
— Милый человек, каждый поступает, как велит ему совесть. Почему ты у меня спрашиваешь совета?
В избе дымно. Сквозь серую пелену едва видны очертания голов беседующих.
А как он изменился, наш возница, если бы вы видели! Надежда на скорое возвращение Урика растаяла. Задор с Баграта как рукой сняло. Ходит понурый, словно похоронил близкого человека.
Когда Баграт ушел, явилась Асмик. Коварно коротки минуты, которые мы проводим за уроками. Не успеваем порядком позаниматься, как сумерки забираются к нам на подоконник. Ну а когда не видишь кончика карандаша и буквы сливаются, много ли напишешь или прочтешь?
Будто по уговору, мы молчим о том, что было накануне.
После занятий я иду провожать Асмик.
Асмик не спросила ни тогда, ни теперь, кому нужны эти сведения, почему их сообщают мне. Вот так Асмик!
А как хотелось именно с Асмик поделиться всем!
Но мы говорим о другом.
— Дедушка твой возьмет муку? — спрашиваю я.
— Нет. Ему больше опестыши по душе.
— И нашему тоже.
— Многие не возьмут. Я слышала, как с дедушкой люди толковали. Дашнаки на муку американов хотят купить голоса.
— А Баграт возьмет, — сказал я.
Дед лежал больной. На нем возвышалась гора подушек и одеял.
Из-под них деда не было видно, торчал лишь седой клинышек бороды. Он тяжело дышал и стонал. Никто не знал, что он притворяется.
Вечером к нам зашли трое вооруженных людей, среди них был и Самсон.
— Нашел время болеть! — сказал он грубо и пнул ногой пустое ведро. Оно с грохотом покатилось по полу.
Папахоносцы раскидали подушки и одеяла, обнажив скрюченную фигуру деда. Дед надрывно кашлял.