Мать запричитала.
Самсон прикрикнул на мать, стукнул прикладом оземь, длинно выругался и, взяв со стены винтовку, ушел. Мать снова взгромоздила на деда подушки.
Потом появился дядя Мухан.
— Что слышно в селе, кум? — послышалось из-под вороха одеял.
— Обожглись на молоке, дуют на воду. На узунларцах хотят отыграться. Всех без разбору гонят воевать с ними, — ответил дядя Мухан, усевшись на край постели.
— Знаю, только что были здесь.
— Ну и что? — забеспокоился кум.
— Как видишь!
Дядя Мухан оглядел горку одеял и подушек, грустно улыбнулся.
— Сошло?
— Сошло. Не таких спроваживали.
— Рад за тебя. Хоть твои руки останутся чистыми.
— Не горюй, может, и твои чистыми останутся.
— Дай бог!
Они помолчали. Дядя Мухан задумчиво теребил в одеревеневшей руке длинные четки. Дед хмуро поглядывал на непослушные пальцы. Он тоже о чем-то глубоко задумался.
— Огонь пожирает дрова, но и сам потом гаснет, — снова послышалось из-под одеял.
— Если жмет трех, какой толк, что мир широк?
Снова замолкли.
— Пора домой, — сказал наконец кум, вставая.
Он вдруг наклонился и обнял деда:
— Ну, прощай, уста Оан! На войне всякое может случиться. Может, больше и не увидимся.
Дед гулко закашлялся.
У порога дядя Мухан задержался на минуту и шепнул матери:
— Вардануш, присматривай за детьми построже и будь готова ко всему. Не ровен час… — и, не договорив, скрылся за дверью.
Улучив момент, я выскочил на улицу. У старого сруба за селом собрались мои друзья.
— Надо предупредить узунларцев, — горячо зашептал Айказ.
Я вызвался первым.
Айказ, сразу взявший бразды правления в свои руки, отверг мою просьбу.
Он сказал:
— С тебя хватит: к партизанам ездил, в дом хмбапета забирался. Пусть теперь другие покажут себя.
Было решено: в Узунлар пойдут Вачек и Сержик.
Поодиночке мы направились в сторону знакомого пригорка. От нас к Узунлару тянулась большая колесная дорога, изрезанная колеями. Окольными путями, оставив в стороне дорогу, мы взобрались на пригорок, откуда открывался вид сразу на оба селения.
Позади нас мелькали огни нашего села; впереди, в котловане, окруженные огородами, фруктовыми деревьями и виноградниками, раскинулись дома Узунлара. Вечерний Узунлар мало похож на себя, в ночном мраке он многое терял. Сейчас поздний час, во многих домах не горит свет. Люди спят. Бедняжки, спят себе спокойно, не подозревая, что готовят им папахоносцы.
Вачек и Сержик, преисполненные нескрываемой гордости за порученное дело, отделились от нас, исчезли в темноте. У меня что-то оборвалось внутри, но я ничем не выдал своего внезапного страха за судьбу товарищей! Ведь они могли в темноте наскочить на дозорных, будь это дашнаки или кочи, одинаково было бы им худо.
— Счастливо обернуться, — послал я им вслед.
Мы расположились в кустах и тревожно вглядывались в даль, в темноту ночи, где Узунлар только угадывался. Нет, вру, кое-где еще тускло светились огни.
— Вот дом Боюк-ага-балы, — сказал Васак, показывая на огонек.
— А вот тот, где мигает, дом Исмаила. Это который по-армянски не хуже священника разговаривает, — заметил Мудрый.
Интересно, который из них дом моего кирвы, маленького Али?
Мы знали многих жителей этого села. Они часто приходили к нам. О ровесниках и говорить не приходится, с ними нас связывала дружба.
— А как думаешь, Айказ, — спросил Сурен, — так и нападут ночью и станут убивать их в постели?
То ли от холода, то ли еще от чего, Сурен держал под мышками пальцы, как делают, когда хотят отогреть руки.
— Нет, — мрачно пошутил Айказ, — придут в дом, осторожно потрогают за плечо спящего хозяина и скажут: «Вставай, Боюк-ага-бала, пришли тебя резать».
— Это трусость — убивать спящего! — сказала Арфик. — Спящего и змея не трогает.
— То змея, а то дашнаки! — бросил Варужан.
Ночь была темная-темная. В кустах тревожно ухала выпь. Листья тихо шелестели вверху. Где-то куковала кукушка, кому-то отсчитывая, сколько ему жить.
Сурик, конечно, тут же. Как можно без него. Свернувшись калачиком, он вздрагивает при каждом шорохе.
Что греха таить, многие из нас настороженно прислушивались, готовые броситься в бегство от первого же звука «колотушки»: существовало поверье, что ночью покойники выходят из могил и ходят по земле, постукивая костями.
Превозмогая страх, мы сидели в кустах, а ночь тянулась и тянулась. Где-то рядом хрустнула ветка. Вернулись наши посланцы.