Какой-то великовозрастный игрок, опустившись на колено, долго прилаживал в ладони яйцо, как бы прицеливаясь. Яйцо скрылось, и тотчас же раздался веселый визг. Васак толкнул меня в бок:
— Узнаешь? Да ведь это дядя Саркис — наш председатель сельсовета! Смотрите, смотрите, какие у него пухлые карманы! Держу пари, он уже обставил своих противников.
Мы приближаемся.
— Всех обыграл? — весело осведомляется дядя Саркис, сверху вниз разглядывая братию.
Он отошел в сторонку, выбрал на лужайке удобное место и опорожнил карманы: образовалась горка из битых яиц.
— Ну, ребята, налетай, — пригласил он малышей, — устроим пирушку на славу!
Все кинулись к угощению, а он незаметно исчез, как бывало раньше, когда обыгрывал нас. Сколько времени прошло, сколько седых волос прибавилось на висках у каменщика, а он все такой же. Только чуточку постарел…
Возница Баграт был в нашем доме своим человеком. Особенно зачастил он к нам после раздела земли. У Баграта дом полон детей, бедность его вошла в поговорку, и сельсовет выделил ему наделы из бывших земель Вартазара.
Дали ему еще два лага виноградника и около двадцати тутовых деревьев.
— Да что я — сторукий? — тоненьким своим голоском вопрошал Баграт. — Не успеешь сушняк на винограднике обрезать, как подкатит сбор тута. А тут еще пахотной земли отвалили, словно какому-нибудь беку.
В прихожей возилась мать. Она молола зерно. Маленькие каменные жернова притирушки весело скрипели. Притирушка — это наша домашняя мельница. Раньше на ней молола зерно бабушка, теперь мать.
Баграт, разговаривая с дедом, то и дело прислушивался к скрипу ручной мельницы. Что скрывать, судьба не обошла нас. Нам тоже кое-что перепало.
— Ай, ай, обидели человека! — развел руками дед.
— Ты не смейся, Оан! — горячился Баграт. — Голова кругом идет. Концы с концами не могу свести. Что делать? — А сам глазами так и стреляет в сторону дверей, откуда доносился неумолчный скрип притирушки.
— Что делать? — усмехнулся дед. — Отдай все, что получил, прежнему хозяину — тебе за это спасибо скажут, — а сам берись за хвост сивого и займись извозом. Это занятие, видать, тебе больше по душе. — Дед остановился, щелочки его глаз метали колючие смешинки. — А там, глядишь, Вартазар на твоей шее снова пристроится да американ, — как бы невзначай обронил он.
При слове «американ» Баграт весь собрался в комок, будто над ним занесли топор.
— Эх, уста Оан, сразу готов лепить в глаза! — пробурчал Баграт. — Я к тебе за советом, а ты промашки старые вспоминаешь.
К деду приходили и другие нгерцы. Мало ли найдется в Нгере людей, желающих перекинуться словом с членом сельсовета!
Все они, как и Баграт, жаловались: кто на отсутствие тягла, кто — инвентаря, а кто и на то и на другое.
Дед никого не оставлял без внимания, не отваживал от дома с пустыми руками. Кому даст совет, кого устыдит, напомнив пословицу вроде: «Нищему дали подкладку, а он еще и верх требует». Другого высмеет за малодушие. Но, поговорив с жалобщиками, он неизменно отправлялся к Саркису посоветоваться, как помочь людям.
Совсем другое было, когда приходил к нему Мухан. Наш кум кричал, что его во всем обошли — и сад попался никчемный, и землю отвели не из лучших.
— Я на тягло не жалуюсь, не прошу инвентаря. Дай мне землю — зубами распашу, — говорил Мухан, красный от напряжения. — Но только, родимый, не обижай!
— Что поделаешь! Когда пирог делят, глядишь — у одного кусок с начинкой, у другого — без, — утешал дед. — Да и земля не такая уж плохая досталась тебе.
А как он был одет, дядя Мухан! Заплата на заплате. Можно подумать, что он из нужды не вылезает. Где уж ему о достатке думать, когда и так девять бед на горбе?
Однажды, выслушав очередную жалобу, дед сказал:
— Медведь знает семь сказок, и все про мед. Так и ты, кум, все на землю заришься! Давай лучше подумаем, как с той, что получили, справиться. Это же не заплатка на твоей круче — заступом не вспашешь.
Мухан уставился на деда. Лицо его было багрово от напряжения.
— Вот у тебя, Мухан, слава богу, бычок завелся, да и у меня кое-что наскребетея. А, как говорят, камень, брошенный по согласию, далеко летит…
— Не к братству ли сворачиваешь, Оан? — насторожился Мухан.
— О братстве пусть поумнее нас люди думают, и ему придет время, — заметил дед. — Я пока говорю о супряжничестве: рука руку моет, две руки — лицо. В одиночку, на ветру, даже дерево не растет. И человеку хочется к человеку прислониться.