Сурен посмотрел на Сержика, Сержик на Сурена, и оба пожали плечами:
— Может, не теми словами, но смысл такой: он от нас не собирается уходить.
— Значит, и Азиз остается?
— А то нет?
— Слава богу! Одним партизаном больше.
— Э-эй…
Эхо разнеслось по горам.
— Э-э-эй, — ответил за всех Васак. — Кого еще несе-ет та-ам?..
— Азиза. А кого еще?..
— Чего тебе надо, Азиз?
— Куда это вы несетесь?
— Идем аистов встречать…
— Аистов? Подождите меня. Я тоже хочу аистов встречать.
— Иди, Азиз… Мы тебя ждем.
Через минуту Азиз догнал нас. На папахе гордо пылала красная партизанская лента.
Васак спросил почему-то заискивающе:
— Вы теперь нгерцы, да, Азиз?
— Нгерцы, — ответил гордо Азиз. — Не зря же мы в детстве волос закопали.
— Теперь аистов смотреть? — тем же заискивающим тоном спросил Васак.
— Ну да, как каждый нгерский мальчишка.
— Пошли, — распорядился Аво. — Пока мы тут будем из пустого в порожнее переливать, наши аисты нажрутся всякой всячины и помашут нам крыльями.
— Прикусил бы язычок, Аво, он у тебя с перцем, — посоветовал Васак. — Мы теперь больше тебе не подчиненные.
— Нда, — поспешно согласился Сурен, выразительно посмотрев на Аво.
— Ладно, ладно, чешите. Только не шумите больно. Чего доброго, перепугаете аистов, они подавятся лягушкой, — все же ввернул Аво.
Но мы и без его советов знали, что нам делать, чохом неслись по отлогому склону туда, где омут с затхлой водой и разной мошкарой, где аисты. А за нами ковылял запыхавшийся Аво, отвергнутый атаман, стараясь ни и чем не отстать от нас. Ах, как мне жаль Аво и больно за него!
А в небе над нами тепло и чисто. В нем высоко-высоко парит коршун. Такое впечатление, будто он подвешен на нитке. Он парил над нами и тогда, когда мы оказались у омута.
Стая лягушек, вспугнутая нашим нашествием, с бережка, где они грелись, плюхнулась в воду. Зеленоватая поверхность омута затрепетала, и коршун исчез. Исчезло в нем и чистое небо, без облаков.
Когда мы прибежали, аисты уже кружились над займищем, высматривая себе лужок, где бы присесть. Один из них, шумно рассекая воздух длинными крыльями, летел нам навстречу, как бы приветствуя нас. Я всмотрелся в стаю аистов и, кажется, узнал своего долгоносого жильца наших гор.
— Здравствуй, аист. В добрый час ты вернулся, к нам! — крикнул я ему.
Петухи еще не успели пропеть утреннюю зарю, как мать разбудила меня и Аво. Николай проснулся рано и уже переговаривался во дворе с Муханом. Только дед лежал на своей тахте как ни в чем не бывало, спокойно попыхивая трубкой.
Отпраздновав торжественно первую борозду, дед, казалось, потерял всякий интерес в земле.
— Да скорее же, Аво, пора в поле! — поторапливала мать.
Натянув на ноги трехи, Аво выскочил из дома.
Я медленно одевался. Уж очень не хотелось в такой день идти в гончарную! А счастливчик Аво, торжествуя, метался по двору — дед отпустил его в поле, в помощь Мухану и Николаю.
Нечего делать, я подхожу к очагу. С вечера мы зарыли в золу картофелины. Обжигаясь, я выхватываю их из пепла.
Со двора доносятся голоса.
— Как ты думаешь, Вардануш, — говорит дядя Мухан, — удастся нам купить по собственной сохе? Не обижайся, кума, свой тощий телок всегда лучше чужого тучного бычка.
— Соберем урожай — может, и плуг заведем, не то что соху, — отвечает мать.
— Храм еще не построен, а нищий уже выбирает себе место, — усмехнулся дед и повернулся на другой бок.
Едва только Николай с Муханом покинули двор, как поднялся дед, завязал голову цветным платком, окликнул мать:
— Сноха, дай-ка мне чуху. По дороге забегу к нашим, Мухан привык лопатой орудовать, ему без меня не управиться.
Мать молча вынесла чуху, ту, которую дед держал в сундуке и надевал в торжественных случаях. Я продолжал ковырять головешкой золу.
— Чего тут копошишься? Айда на пашню! — крикнул с порога дед.
На пашню! Схватив у матери узелок с едой, я опрометью кинулся на улицу.
Около родника нас догнал священник на лошади.
— Благослови, батюшка! — поклонился ему дед, потемнев лицом: он по-прежнему испытывал перед попом суеверный страх.
— Бог благословит, — сухо бросил священник и потрусил дальше.
— Тьфу ты, дьявол! — выругался дед, когда священник удалился. — А не повернуть ли нам оглобли?
Но мы все же не повернули. Только дед, взяв на дороге камень, плюнул на него и положил на землю плевком вниз. То же самое он заставил проделать и меня.