Вообще летом у нас не пропадешь. То травы, то ягоды всякие, то тут, который тянется чуть ли не до августа. А там лесные орехи, мушмула, дикие груши, ежевика — всего не перечтешь. Скажите, положа руку на сердце, имеем ли право говорить о каком-то голоде, если природа к нам так щедра?
Только не думайте, что мы стали такими толстокожими, что уже не отличаем хорошую, добрую пищу с куриной ножкой от какой-нибудь травяной мути…
Я собирал опестыши, наполняя мешок, почему-то досадуя на Каро. Куда этот виноделов сын запропастился? Хоть бы снова пригласил в подвалы отца, где мы так славно гуляли. Неплохо погуляли бы и сейчас. Есть что отмечать у нас нынешней весной.
Мешок у меня дополна набит, у Васака — тоже. Мы уже гадали, чем бы заняться, как вдруг слышим:
— Эй, травоеды! Идите, я вас молозивом угощу. Настоящим овечьим молозивом.
Это Айказ. Он нанялся в работники к Согомону-аге, пасет овец. Должно быть, какая-нибудь овца окотилась, и он решил умилостивить нас. Но почему он кричит на весь Нгер? Не боится Сев-шуна? Как-никак хозяин, разделать под орех может, как некогда Азиза разделывал.
— Ну что там замешкались, эй?! Или вам молозиво не по вкусу? Больше опестыши по душе? Смотрите, позову други-их.
Хотя с утра не было во рту маковой росинки, но мы важничаем. Мы не нищие. Не голодушники. Дождемся урожая, у нас будет все: свой хлеб, свой виноградник, свой скот.
Айказ откровенно посмеивался:
— Ну так что же, гордецы, позвать других?
Делать нечего, мы соглашаемся. Васак даже пронзительно засвистел, что означало: «Мы идем».
Не успели приложиться к кружке нацеженного молока, как возле нас засопел Варужан.
— Вот пострел! Откуда ты взялся? — удивились мы.
Но такой вопрос можно было и не задавать.
— Запахло едой — чтоб Варужан проворонил такой случай! — заметил Айказ. Потом добавил, снисходительно улыбаясь: — Хорошо. Гостей не гоню. Посиди немного, и тебе нацежу. Сегодня удачный день, третья матка отелилась.
Варужан засиял, но из вежливости заметил:
— Да пейте сами. Вот присяду, вам ничего не останется.
Но вежливость, по всему видать, была взята напрокат не на долгий срок. Варужан ел нас глазами, провожая каждый глоток, пока не настал его черед.
Я стою посреди поля, откапывая в своей памяти названия цветов. Странное дело, я знаю десятки трав, пригодных и не пригодных к столу, но очень мало знаю цветы. До цветов ли нам, когда в желудке урчит!
Я дышу сильным грибным запахом. На меня смотрят не таясь маленькие блестящие боровики. Чуть подальше — компания маслят и сыроежек. Знать бы, как называется вот тот, что торчит особняком, задорно вытянув из травы стройную шейку, или тот белый комочек, прикрывающийся листом?
Но я прохожу и мимо него. Грибы почему-то в нашем краю не в почете, мало кто ест. И, может быть, поэтому я не знаю, как именовать многие. Растет гриб, пусть себе растет!
Сейчас конец лета, многие цветы отцвели, в травах остановилось сокодвижение, они стали твердыми, непригодными для пищи. Впрочем, мы не очень огорчены этим. Ведь осень — это ежевика, это дикие плоды, яблоки, виноград, мушмула, орехи.
Недосуг мне сейчас перечислять все, что родит осень у нас в горах. Совсем не для этого вышел я в поле, вернее, задержался здесь, у края дороги, где ничего не растет. Вы, наверное, догадались, почему я избрал это пустое место у края дороги. Да, я жду Асмик и не стыжусь признаться в этом. Я ведь не сосунок. Мне уже тринадцать лет.
Николай задержался у нас. Его захватила работа в поле. По крайней мере, он так говорил. Но мне думается, он хотел помочь нашей семье в память об отце.
Николай был веселым человеком и на редкость словоохотливым. С дедом он всегда перехлестывался, и мы, дедовы внуки, любили наблюдать за этим поединком, в котором больше принимали участие руки, жесты, выражение глаз, чем сами слова. Николай так и не научился говорить по-армянски, а дед по-русски. Но они друг друга понимали с полуслова.
Завсегдатаем наших вечеров был Васак. Однажды, когда дед, наговорившись, по обыкновению, уснул, Васак придвинулся поближе к Николаю и, устремив на него свой горячий взгляд, спросил:
— Дядя, а какая она, Россия?
Николай не сразу нашелся что ответить.
— Россия, парень, — это словно мать!.. Не так легко рассказать, какая она…
— А в России не холодно? — перебил Аво. — Ведь говорят, там вечно снег.
— Разве спрашивают рыбу, глубока ли вода в океане?