Не боялся даже острых слов, вроде:
— Из тебя Папазян, как из осла певец. Топай, сердечный, от нас подальше!
Каро и меня не щадил, постоянно намекая на мой провал, чтобы я не вздумал заикнуться насчет роли. Всем попадало от сына винодела, но я не помню, чтобы кто-нибудь в отместку, в пылу раздражения, напомнил бы ему об отце, упрекнул его подмоченным происхождением, модным в то время обвинением. Чего не было, того не было.
Я завидовал товарищам. Есть же счастливчики! У Васака — талант. Он может играть любую роль. Мудрый — тоже. Даже Сурик. Он у Каро — коронный номер. Всегда Каро приберегает его к концу для смазки.
Я пока молча и безропотно добываю одеяла, чтобы сшить из них занавес, ковры, которые тоже для чего-то нужны. А перед спектаклем продаю билеты. На большее пока не могу рассчитывать. Не доверяют. У всех в памяти мой знаменитый провал. Забыл сказать: я еще суфлер. Но это, должно быть, чтобы я сильно не обиделся, снова не взбунтовался, не наделал новых бед. А главное, чтобы я не отказался продавать билеты, поставлять ковры и одеяла. Товарищи, к моему огорчению, находили, что во мне спит великий коммерсант, никто, как я, не умеет сбывать билеты, выторговывая за них большие деньги, да и ковры и одеяла на улице не валяются. К хозяйкам, чтоб те раскошелились, уступили на один вечер свой домашний скарб, нужно также умеючи подбирать ключи. Все это у меня было. Даже через край переливалось. Так, по крайней мере, утверждали товарищи. Обрадовали! Я умею подбирать к хозяйкам ключи, подсовывать людям билеты…
Работа на полях, в садах, в мастерских идет полным ходом. Наши руки не успевают отдохнуть от лопат, от топоров и пил, и все же, наскоро поужинав, бежим на репетицию.
Мы начали репетировать, когда созревал тут. Теперь отходит виноград, а мы еще не готовы. Каро очень придирчив. Ему то одно не нравится, то другое.
По вечерам за едой я частенько клюю носом.
— Хотелось бы знать, что вы потеряли в этой старой развалине? — тронув меня за рукав, как-то спросила мать.
Проглотив слюну, я виновато посмотрел на нее.
— Наш Арсен готовится в скоморохи! — неожиданно ввернул Аво.
— В скоморохи! — ахнула мать.
Я зло посмотрел на Аво. И откуда этот всезнайка проведал о нашем секрете? Пришлось рассказать матери о спектакле.
— Это ничего, — улыбнулась мать и погрозила Аво пальцем.
Если бы знала мать, какую роль дали мне в этом спектакле!
В гончарной полумрак. Я работаю, а мысли мои далеко. Стараюсь сосредоточиться, не думать ни о чем. Мне это удается. Дачу Вартазара, сбежавшего из села, готовят под школу. Через год, не позже, она будет достроена. Из города приедут учителя. Окончив школу, можно поехать учиться дальше. Можно стать студентом. До смерти хочется быть студентом. А куда девать мою страсть к театру?
— Эй, эфенди! — раздалось над ухом. — Как называется по-ученому такая работа? Об этом в требниках твоих не пишут?
Передо мной стоял дед с кувшином в руке, сделанным мною накануне. Он дул в горлышко, слюнявил покатый, пористый бок. На мокром месте поверхность кувшина вдруг предательски вспучилась — обозначился пузырь.
Я съежился под колючим взглядом деда.
— А может, скажешь, книжная душа, — наступает дед, пылая гневом, — что такое изделие, сработанное без усердия души?
Я молчал, не смея поднять глаза.
— На всех языках мира оно называется брак. Мертворожденный ребенок! — гремел дед. — Если тебя прельщает звание бракодела, будь спокоен — ты достиг его.
Презрительно смерив меня с ног до головы, он направился к своему станку.
Как сказать тебе, мой бедный дед, о мечтах своих? Мне жалко тебя, дед. Тяжело будет тебе выслушать их, но придется. А пока прости меня за испорченный кувшин. Ты прав. Больше этого не будет.
— Эй, Аво, что ты там замешкался? Неси глину.
Много утекло воды в нашем маленьком Чайкаше с тех пор…
Я смотрю на задымленные зноем склоны, а те шепчут мне: «А помнишь?» Я вдыхаю аромат горькой полыни и слышу: «А помнишь?»
В голубой выси, ударяя сильными крыльями, пролетают журавли. Я приветливо машу им рукой. Они в ответ: «А помнишь?»
Каждый год я забираюсь на эту высоту и вспоминаю тебя, моя юность.
Карабах, край родной, благостная купель.
Мы мерзли в окопах, горели в труде, но не уронили твоей чести, родина.
И если ты стоишь высоко, если солнце века смотрит тебе прямо в лицо, это потому, что многие из нас полегли, заветам твоим повинуясь…
Пусть мы прожили свою молодость нелегко. И все же она переливалась через край, воевала, мечтала, работала и, случалось, приглушала на миг все голоса, кроме голоса судьбы родины.