Цвети, моя отчизна, мой Карабах!
Пусть будут счастливы твои горы, а уж мы не пропадем. То, что хорошо для тебя, хорошо и для каждого из нас…
Я оставил важные дела в большом городе и пришел сюда, чтобы немного побыть с вами. Я так жаждал этой встречи долгие годы. Ну а как вы? Рады? Я знаю, рады, помните. Теснее усаживайтесь за стол, друзья. Пусть кого нет в живых, и те займут места как живые. Я многое постиг. Я не жалуюсь на свою судьбу. Отпрыск потомственного бесправного гончара не смеет думать о большем. Знаю, знаю, и вы преуспеваете в жизни. Но отчего до боли нас волнует простое, человеческое: «А помнишь?»
Благо тому, кто с годами не растерял свою юность, кто пронес ее сквозь лихолетья, не расплескав ни капли.
О юность, юность!
Скрипит колесо. Медленно течет поток дней.
— Аво, где ты замешкался, неси глину! — кричу я, и голос мой отдается в темной пещере.
Аво удивленно таращит глаза.
Упрек несправедливый, но это меня не смущает. Я мастер, а мастер должен кричать на своего подручного.
Аво и так из кожи лезет вон. Бедный! Он еще верит, что его прилежание зачтется и дед посвятит его в гончары. Обжегшись на молоке, дуют на воду. Дед и так дал маху, посвятив меня в гончары. Ведь не будь я мастером, может, и не остыл бы к гончарному кругу. Думаете, он кусает себе локти за этот промах?
— Эй, эфенди! В дерево, не дающее плодов, камней не швыряют, — снова слышу я дедов голос. — Ты должен понять. Богат и разнообразен яствами стол жизни, но каждый хлебает из своей миски.
Аво подавал глину. Улучив момент, он поближе подошел ко мне. Лицо его было сердито:
— Ты зачем изводишь человека?
— Это кого? — не понял я.
— Деда, а то кого же?
— Чем же я извожу его? — искренне удивился я. — Испортил кувшин? С кем это не случается? Никто от несчастья не заговорен. Думаешь, дед работает без изъяна?
— Не о том речь, — прервал он меня, все еще сердясь. — Будешь гончаром или нет?
— Нет, — признался я. — Совсем другое у меня на уме.
— А почему деду не скажешь? Видишь, как он мучается, каких только слов не тратит на тебя. Ведь жалко!..
Лицо Аво все более смягчалось.
— Жалко, — согласился я.
— Скажешь?
— Не знаю. Ведь школа еще не достроена.
— А пока ее строят, будешь обманывать?
Я молчал, чувствуя себя виноватым.
— Скажешь?
— Ладно, скажу.
Настала гнетущая тишина.
Я спросил:
— А ты?
Аво горько улыбнулся:
— Ты со мной не равняйся. Пеший конному не товарищ. Я хромой.
Мне было до слез жаль Аво, и я не нашелся, чем утешить брата.
Брат мой, ненаглядный Авет! Какими словами растопить ледок в твоей груди? Как вернуть твоему рано посуровевшему лицу прежнюю улыбку?
— Ну что школа? Все строят? — спрашивает он в постели.
— Строят… то есть нет, опять задержка. Дядя Саркис послал за кровельным железом.
— А учителя приехали?
— Пока нет. Но дядя Саркис был в Шуше. Пришлют скоро.
Аво хмыкнул:
— Это как в пословице: «Не сдыхай, осел: придет весна — вырастет трава…»
— Ух, какой ты злой, Аво!
— Ладно, ладно, шучу. А ты уж готов — «злой»! Какой я злой?.. Мне, например, тебя жалко, а ты — «злой».
— И я пошутил, Аво, не сердись!
Но Аво сердится. Он всегда сердится, когда его называют злым.
— Нет, скажи, — горячится он, — ну скажи: я кому-нибудь из друзей сделал пакость?
— Этого не было, — утешаю я.
— Забудь и собаку, которой я бросил иголку в хлебе. Сам знаешь, с ней были особые счеты.
— Знаю, ты поступил правильно, — говорю я.
— Ну вот, а ты — «злой»! — сказал в сердцах Аво.
— Я же пошутил. Какой ты, ей-богу!.. Как кипяток!
— А ты не забывайся.
— Ладно.
Через минуту Аво засыпает, сладко похрапывая, а я лежу и думаю о том, что Аво все-таки злой.
Как ни избегал наш дед ссоры с кумом Муханом, а пришлось поссориться. Накануне вечером к нам зашла Мариам-баджи.
— Заходи, заходи, Мариам, — встретил ее дед. — Давно не появлялась на нашем пороге.
Мариам-баджи подошла к очагу, у которого сидела вся наша семья.
— Я бы и сейчас не оторвала рук от дома, уста, если бы не тень, упавшая на твое имя.
Дед вскинул на нее удивленный взгляд.
— Люди говорят, что Мухан все проделки покрывает твоим именем! — выпалила она на этот раз без всяких намеков.
— Проделки? Какие проделки, Мариам? — сердито спросил дед. — Если ты имеешь в виду то, что он натаскал себе камня немного больше, чем мне, или свое поле распахал раньше да получше, это уж моя забота. Кому какое дело?