Ну уж раз на то пошло — приходится признаться: иногда, между делом, я бросаю взгляд в конец двора, где в любую минуту может показаться Асмик. Мало ли работы у девочки во дворе, когда в нем опять появилась живность?
Асмик, как назло, не показывается.
Пила весело визжит в наших руках, врезаясь в бревно.
Светлая пыль от опилок лежит на наших рукавах, на всей нашей одежде, на лицах, забилась за воротники.
Иногда мы достаем из среза пилу. Кто-нибудь из нас поднимет ее одной рукой, подержит на весу, зубцами вверх, рассматривая развод. Так полагается. Хороший плотник не станет часами работать не проверяя пилу. Но, говоря честно, нас занимал не развод, который мы тщательно рассматривали, пробуя на ноготь блестевшие зубцы, а сам процесс проверки: пила, подержанная одной рукой на весу, заходит, извиваясь и вибрируя.
А все-таки какая Асмик: знает же, что с утра работаем, а носа не покажет!
Я одергиваю себя. Не об этом надо думать сейчас. Не для того меня прислали сюда, чтобы я прошлогодний саман перевеял. Надо трудиться.
— Эй, Асмик, — раздался вдруг голос, — неси-ка кувшин, работники пить хотят.
На крыльце появляется Асмик с кувшином на плече. Дед Аракел пьет из горлышка, высоко запрокинув донышко кувшина. Он сильно постарел, наш дедушка Аракел. У него совсем белые виски, белые брови.
Кувшин переходит в мои руки.
Ну что ж, теперь не посмеешься надо мной, Асмик-хатун!
Я, как дедушка Аракел, одной рукой держу кувшин. Так полагается пить сильным. Ничего, что от напряжения вода с трудом идет в глотку. Я терплю.
Дед Аракел, прищурив лукавые глаза, вглядывается в нас. Должно быть, вспоминается ему то время, когда мы и обеими руками не могли поднять кувшин…
Весело визжит пила. Работа снова кипит.
Дед Аракел, весь покрытый стружками, стучит топором. Он сбивает бочку для возницы Баграта.
Каждый день во двор деда Аракела наведывается дядя Седрак, наш комбед.
Он и теперь ходит со своим огромным револьвером на толстом опояске. Богачи стараются скрыться с глаз, когда комбед идет по улице, а нам не страшно.
Вот и сегодня показалась у калитки его долговязая фигура.
— Ого, да здесь наследники пещерных королей работают! — весело бросает Седрак.
— Работают, комбед, стараются, — ответил Аракел, набивая обруч на бочку.
Дядя Седрак подходит к нему.
— Ты что, уста, лудильщика Наби обижаешь? — подчеркнуто вежливо осведомляется он. — Скоро тут обирать, а у человека ни одной кадушки. — У дяди Седрака такое лицо, что кажется, сейчас брызнет улыбка.
— А Мариам-баджи, случаем, не жаловалась? — отзывается Аракел. — Ей уже бочки мало, еще ушат для маринада подавай. — Голос деда Аракела дребезжит добродушным смехом.
— Подумай, уста, — сквозь грохот доносится голос Седрака, — через неделю-другую труска тута. Где беднота возьмет тару?
Дед Аракел из-под нависших седых бровей оглядывает Седрака. В глазах его хитринка.
— Срок маловат, — вздыхает он. — Вот если бы заранее сказали: в такой-то день, в такое полнолуние быть Советской власти, — плотник Аракел знал бы, как ее встретить.
Седрак, вскинув голову, оглядывает плотную фигуру Аракела.
Теперь и в его глазах прыгали чертики.
— Ты прав, уста. Прежде чем низложить царя, надобно было испросить нашего мнения. Нашего пинка, чтобы лучше икалось ему на том свете!
Мы с любопытством ждали, что будет дальше. Дед Аракел на минуту задержал топор. В его прищуренных глазах блеснула усмешка:
— И ты, Седрак, парень не промах! Забыл, как лихо брил падишахов?
Вот так дед! Здорово поддел нашего комбеда!
Седрак громко хохочет. Он, кажется, не может прожить без смеха. Летит время, а Седрак все такой же — веселый, шутник, острослов.
Вот уж не подозревал, что вереск, некрасивый, ничем не примечательный, похожий на куст веника, может вдруг оказаться для меня ценной находкой.
Я не Айказ, не кудесник по травам и цветам, но кое в чем и я разбираюсь.
Я знаю, есть цветы, которые привлекают своим запахом, и цветы, радующие глаз яркостью окраски. Знаю и такие, у которых ни запаха, ни цвета, ни красоты. Живут себе бог весть зачем! Кустик бузины, например. Или цветок-обманщик. Знаете, на какую хитрость пускается он, чтобы привлечь птиц? У цветка-обманщика черненькая сердцевина. С высоты полета он кажется мухой, жадно впившейся в белую чашечку.
В погоне за мнимой мухой птица клюет сердцевину, рассыпая золотистую пыль. А обманщику только это и надо.