Я снова подхожу к окну. Мариам-баджи, опустившись на корточки, дует на угли. Сато все заглядывает и заглядывает в котел.
— И поделом ей! — слышу я голос Мариам-баджи. — Не зевай, не заглядывайся на мальчишек раньше времени. У моей Арфик бабочки не разлетятся…
От слов Мариам-баджи, словно от сильной затрещины, я вздрагиваю. Теперь эта сорока ославит Асмик на весь Нгер! В следующую минуту я убегаю.
Я запускаю палкой в отяжелевшие от плодов ветви груши, крохотным камешком спугиваю воробьев, весело чирикающих в густой зелени тутовника.
Я волен делать все что душе угодно. Захочу — съем грушу, а захочу — абрикос. Кто меня пальцем тронет в своем саду?
Мы с Аво возвращаемся из гончарной. Идем по тихим улицам Нгера, осененным деревьями. Аво говорит взахлеб о первом вылепленном им кувшине, о своей большой радости, но я его не слушаю. В голове тесно от дедовых слов, от присловий, которые он теперь сыплет целыми пригоршнями. Он думает поговорками привязать меня к гончарному кругу.
Я одну за другой вспоминаю все поговорки, хочу уловить тайный их смысл.
Новый поток пословиц обрушивается мне на голову. Не пословицы, а намеки и полунамеки. В них опять я, трудный, неблагодарный мальчишка, пренебрегший дорогой отцов. Ах, какие это были слова! И как больно жалили они мое сердце!
Аво шагает рядом со мной, весело посвистывая. Он счастлив. Он теперь гончар.
Мой друг, мой брат, гончар Авет, помнишь ли ты эти поговорки?..
Стоит у дороги грабовое дерево. Мне знакома каждая трещина на кривом стволе. На нем есть зарубки. То наши метки. Мы с Васаком в год раз, а то два, становясь у дерева, мерились. Мы росли, вмятины на коре всползали вверх по стволу. Первая отметка сделана четыре года назад, когда я только стал помогать в гончарной деду. Последняя — совсем свежая.
За четыре года я вырос на ладонь, Васак — на один палец больше. Он выше меня на целых три-четыре пальца.
Это тот кривой граб, где была цирюльня. Он такой же, каким мы знали его всегда. Немало рубцов хранит это дерево на своей коре (да простит оно нас за такое кощунство!).
О кривой ствол его, как и прежде, потрется взгорбившейся спиной корова, возвращаясь вечером с пастбища. Под его мохнатой кроной и сейчас скрываются прохожие, защищаясь от солнца и дождя. Как и раньше, над деревом вьются птицы. Только цирюльника Седрака нет под грабом.
Часто молчит теперь тропинка гончаров, и у меня на душе почти весело от этой тишины. Я знаю, почему закрыты мастерские. У людей появились тысячи дел — как не приложить к ним руки! Сказать вам правду — и меня тянет в поле, но разве с дедом кашу сваришь? Заикнись ему — он приведет столько пословиц, что разведешь руками. Разве деда можно переговорить? Но если разобраться, держу пари, я не слепой, — он тоже не прочь… Но нет, чего зря разбрасываться словами! Кто не знает уста Оана? Его и силой не оторвешь от гончарного круга.
Васак говорит, что он станет учителем или агрономом. Мы часто с ним мечтаем о нашем будущем. Как хорошо видеть себя взрослым, умеющим делать большие дела.
Но однажды наши жаркие грезы оборвал смех. Смеялся Тигран, сын лавочника Ходжи. Для своих сокровенных раздумий мы избрали ненадежное место. Тигран подслушал нас. Он стоял за кустом. В просвете веток показалось его перекошенное от смеха лицо.
— Видели двух ученых? Только что прошли по нашей улице. Одного зовут Васаком, другого — Арсеном, — бросил он сквозь смех.
Я рванулся к нему, но Васак удержал меня. Тигран не испугался моей угрозы, он не убежал, а, расставив ноги и воинственно подбоченясь, ждал меня. Мы уже имели случай сказать, что Тигран отличался от всей своей братии, он был страшным драчуном, и, чего греха таить, многие из нас избегали его, боясь вступить с ним в драку один на один.
Это чувство благоразумия, возможно, и остановило меня.
— Недобиток, — только послал я ему.
— Хамса! Мелочь, — в ответ бросил он нам, гримасничая.
Гимназисты нас всегда дразнили «хамсой».
Тигран ушел, но мы, как ни старались, не смогли больше вернуться к прерванным грезам. Настроение было испорчено.
Пусть смеются разные тиграны, ну их! А мы пойдем своей дорогой.
Сейчас осень, самая пора винограда. Сквозь лапчатую виноградную лозу, подгибая ветви, проглядывают тяжелые, темные кисти… Не мне говорить о винограде, не вам слушать. Виноград не шах-тут. Где бы вы ни родились, ни жили, знаете его, пробовали не раз. Подумать только! Есть теперь у нас сад, есть виноград, всамделишный виноград, которым можно полакомиться, не ища лаза в колючей изгороди.