Был у Арсена закадычный друг, с которым он побывал в плену еще в первую мировую воину. Бывает же такое чудо — оба попали в одно австрийское селение, хотя воевали на разных фронтах и ни разу за время войны не встречались.
Здесь они еще больше сдружились. До того привыкли друг к другу, что их теперь водой не разлить. Спешу заметить: друг этот, с которым нашего Верчапеса водой не разлить, — тоже с кличкой. Бо — величают его. И, надо полагать, тоже не без оснований. Бо — это восклицание, выражающее восторг, удивление.
Настоящее его имя Хачи. А по разным бухгалтерским книгам, по военному билету и наградным листам, которые хранятся в сундуке, обитом листовым железом, он — Хачатур Оганесян.
Вы спросите: почему надо было двух в общем хороших, почтенных людей села, не лишенных душевного тепла и щедрых на труд, упрятать под клички? Спешу ответить: сие от нас с вами не зависит. Так у нас уж повелось: кому следует — прицепят. Здесь нам, как говорится, ни прибавить, ни убавить. А в общем — не мы надавали эти клички, не нам отменять их.
В утешение могу сказать одно: в Карабахе под прозвищами живут не только отдельные личности, но даже чохом — жители целых селений. К примеру, село Схторашен, известное во всей области своим налаженным хозяйством, с именитым председателем во главе. Жителей его называют чесночниками. Должно быть, схторашенцы на своих огородах, кроме всего прочего, сеют и чеснок. В Карабахе известен Шушикенд своим хашем, и нате — прозвище готово: всех шушикендцев называют не иначе как хашечниками, то есть любителями этой, к слову сказать, вкусной пищи, густо перечесноченной и острой, приготовленной из ножек забитого животного. И нас, норшенцев, не обошли, называют то литейщиками, а то и танцорами. Водится такая слабость за моими земляками — любят они, крепко потрудившись, хорошо повеселиться. Не случайно же Согомон Сейранян, лучший тарист Армении, народный артист республики, — из Норшена, рос и взрослел там…
Возвращаясь к друзьям, о которых, собственно, наш рассказ, спешу выразить удивление по поводу этой дружбы. Мне, норшенцу, хорошо знающему обоих стариков, совершенно не понять — на чем держится эта дружба, если они в своей жизни еще ни разу не сошлись во мнениях. Если один, положим, взглянув на звездное небо, резонно замечает, что это сейчас ночь, то другой, сделав удивленное лицо, начнет доказывать обратное: дескать, какая это ночь, если сейчас чуть ли не полдень. Даже подтрунивать над другом станет, что тот сослепу или по старости солнце перепутал с луной.
А дружить они все-таки дружат. Был такой случай. Бо укатил не то в Баку, где у него много родственников, в том числе два брата, не то к дочери, которая была замужем и жила совсем в другом конце Карабаха. Друзья расстались почти на месяц. Словами не передать, как загрустил Арсен после отъезда Хачи. В деревне посмеивались:
— Как вместе — грызут друг друга. Теперь, видишь, скучает.
А грызли они друг друга за дело. В то время, как Верчапес, то есть Арсен Погосбекян, избрав ворчливость своим ремеслом, на каждом перекрестке кричит, что не с той стороны погоняем осла, Хачатур, то есть Бо, во всем перечит ему:
— Почему не с той, голова? Плох тот нос, который чувствует только дурные запахи.
Истощившись, друзья притихали, но до первого удобного случая, чтобы снова врезаться в спор.
Впрочем, они были разные и по многим другим признакам. Арсен ростом невелик, коротконог и, несмотря на преклонный возраст, широк в плечах, крепок; он не имел привычки часто бриться. Хачатур же высок, худощав, всегда брит. Правда, чуть-чуть рябоват, но это не портит постоянно улыбающегося лица. Особенно хороши были черные, приветливые, с прищуром глаза.
Если Арсен, как мы уже знаем, с кислинкой, все видит в мрачном свете, недоверчив и ничего не принимает на веру, то Хачатур кроток, незлобив и до крайности доверчив.
Еще электричества в селе и в помине не было, а Хачатур уже натянул по всему дому провода, даже лампочки повесил.
— Зачем они тебе? — спрашивали его. — Электричества у нас пока нет?
— Будет, — отвечал Хачатур. — План имеется. Раз власть говорит — подадут.