Подрос Рубен, повзрослел, уже бреется, что тут удивительного, если он взял да отбыл в город? Ничего решительно. И все-таки этому уходу немало удивились в Норшене, немало дней судачили по домам.
Есть, есть еще такая слабость у моих норшенцев: едят свой хлеб, жгут по вечерам, бодрствуя допоздна, свой керосин и перемывают чужие косточки.
Перемывать кости Рубена — скажем прямо — было за что. Отбыл мальчик не в Баку, не в Ереван или Закаспий, находились и такие смельчаки среди норшенцев, а в саму Москву. И не по литейному ремеслу пошел — учиться на рабфаке.
Тут-то прикусили норшенцы языки. Все поняли. Рубена переманил в Москву Хачатур. Хачатур Погосбекян, который, уехав еще задолго до этого в Баку и не задержавшись там, покатил дальше и тоже, кажется, учится на этом самом рабфаке.
Снова завертелись языки, теперь уже перемывая кости Хачатура, непутевого Хачатура, переманившего мальчика на край света.
Хачатур был на целых десять лет старше Рубена.
Я пытаюсь вспомнить Рубена, каким он был в деревне, до Москвы. Тщетно. Не получается. Я путаю его с братом, лохматым мальчуганом, носящим странное имя — Жоржик. Лохмак лохмаком, носил он глубокие, по щиколотки галоши — обувку, которая была у нас в ту пору непостижимой роскошью.
Это была причуда отца: бедняк бедняком, но вечно разыгрывал из себя богача, за что справедливо заработал прозвище Князя. Князь сам ходил босой, а детей своих старался одеть во все городское. Если вдруг на Жоржике мы увидели бы белую бухарскую папаху, мы ничуть не удивились бы. Галоши на босу ногу, должно быть, призваны были отличить Жоржика от детей деревенской бедноты.
Впрочем, у Жоржика было другое имя — Георгий, но так называли его в школе. Еще у Георгия были две макушки на голове — признак неоспоримого счастья.
Почему я так долго останавливаюсь на Георгии, если нам нужно сказать о Рубене? Очень просто. Видно, этот Рубен, приколовший к дверям своей квартиры в Москве удивительную записку, предлагавшую приют кому негде преклонить голову, как две капли воды был похож на своего брата, Жоржика, у которого тоже была «записка», своя записка, отличавшая его от многих из нас, норшенской ребятни. Рука его вопреки поговорке сгибалась не к себе, а от себя. Родовая у них мета такая, что ли, — быть столь непостижимо щедрыми.
Кто был в Норшене, видел большое, ширококронное грушевое дерево — шакарени — у въезда в село. На нижних ветках его вечно висели космы сена. Дерево это стоит у дороги, а арбы, доверху нагруженные сеном, оставляли на них эти космы.
Но не из-за этих косм запомнилось оно нам, это дерево. Оно врезалось в память из-за щедрого сторожа, приставленного к нему. Дерево принадлежало нашему Князю. Подумать только — Жоржик должен стеречь дерево от нас!
Как он стерег, можно судить по одной лишь фразе отца, который в срок пришел снять урожай. Князь осмотрел пустое, обобранное дерево, недоуменно пожал плечами:
— В толк не возьму, была ли на нем в этом году завязь.
«Должно быть, не была, раз и следов от нее нет», — подмигивая друг другу, резонно отметили люди.
— А-а, опять недород. Зря только мальчика приставил к нему, — сокрушался старик.
Судьба Георгия сложилась куда удивительнее, чем судьба старшего брата, Рубена. Придет срок, и он покинет село, укатит к брату, а там еще дальше, на север. Государство наше большое, каждый волен выбирать себе место жительства, работать, где ему привольнее, где по душе. Умные горячие руки нужны всей стране, занятой большими делами.
И ничего, что письма и переводы от Георгия шли к престарелым родителям не за неделю, как от Рубена, а за целых три недели, а то и больше. Подсчитай-ка, где теперь наш Георгий обитает?
Но это будет потом. Когда Георгий окончит сельскую школу. А пока Георгий жил в Норшене, его все-таки называли Жоржиком, как и меня Левушей…
Много разных плодов мы перевидали под небом Норшена в детстве, но вкус шакарени остался навсегда. Остался в памяти и Жоржик, наш добрейший Жоржик, по милости которого мы невозбранно лакомились плодами шакарени. Жоржик, который, уехав из Норшена, оставив позади Москву, подался на север, строил Комсомольск, и поныне, вот уже более тридцати лет, безвыездно живет в нем, наш норшенский старожил Комсомольска.
Георгий уехал как-то внезапно. Должно быть, сбежал. Старики не согласились бы расстаться с последним сыном.
Я пришел в свой час к шакарени, но лакомиться не пришлось. Дерево было в плодах, но Жоржика не было. Как в воду канул. Был человек, и нет его. С тех пор нет, и носа не кажет. Ай да Жоржик, стыд и срам. Подвел ты Норшен, носа не кажешь. Нехорошо!