Возле балкона, в поредевшей листве тутовника, ветви которого заглядывали в окна дома, весело чирикали разжиревшие за лето воробьи.
— Разные бывают колхозники, — начал Саркис. — Да и председатели не на одну колоду.
Он поудобнее уселся на подоконник, видимо намереваясь завести долгий и приятный разговор.
— Вот ты поголовьем интересовался, — продолжал Саркис, выпуская дым сквозь прокопченные усы. — Спасибо, если только с добрым намерением. А то был у нас один председатель — на словах держи всякую живность, как полагается по уставу, а со двора не смей угонять, а живность-то разная бывает. Одна копается в навозе и сыта, а другая начхать хотела на разных червячков, ей свежую траву подавай. А председатель — ни в какую. Трава общественная, мол, а вы частники, не дам пасти на колхозном пастбище.
— Прокатили? — улыбнулся Сароян.
— Прокатили, — облегченно вздохнул Саркис.
— Или вот Подисюда, — немного погодя сказал он.
— Его так звали?
— По книгам он числился как-то по-другому. То только Гриша, наш счетовод, знает, а мы его так.
— За что же ему такое нехорошее прозвище прилепили?
— Кому следует — сразу прилепят, — отрезал Саркис.
— Чем же плох был Подисюда?
— Сладу не было с ним. Крепко зажал нас. При нем духу нельзя было перевести.
— Выходит, все председатели были у вас нехорошие?
— Нет, зачем все. Вот, например, Арменак был хороший.
— И все же прокатили?
— Прокатили. Но только за доброту. Сердцем был мягок больше, чем следует.
Сароян рассмеялся.
— Это как в сказке: пойдешь налево — коня потеряешь, направо — сам погибнешь. Какой же тропинки держаться?
Над крышей что-то треснуло, загрохотало, ударила молния, прочертив потемневшее небо кривыми зигзагами.
Пусть не удивляются далекие северные друзья. У нас грозы и молнии не редки и зимою, не то что осенью.
Звонко ударились о железный лист крыши первые крупные капли дождя, смешанные с легкими катышками града. В водосточной трубе весело захлопала вода.
— С урожаем будем, председатель! — воскликнул обрадованный Саркис. — Осенью дай туте хорошенько напиться, она тебя отблагодарит летом.
Дождевые капли и катышки града все усерднее стучали по железному листу, словно несметные стайки птиц, слетевшихся на крышу, клевали зернышки.
— Да, о нашем Арменаке, — прислушиваясь к шуму дождя, продолжал Саркис прерванный разговор. — Может, он сам по себе не плох, но по комплекции не вышел. Ни тебе брюшка, ни синих галифе. Так себе — недозрелый опадыш.
«Этот камень в мой огород», — подумал Сароян.
— Посмотришь на гацинского председателя, и зависть берет: вид как вид. Любо-дорого за спиной такого, — продолжал Саркис под шум дождя.
Вода, падавшая из водосточной трубы отвесно, отбивала дробь, далеко отбрасывая брызги, потом пошла струей.
На улице показались торопливые фигурки людей. Накрыв головы мешками и пиджаками, они куда-то спешили.
— Куда они в такую погоду? — спросил Сароян, прикидываясь непонимающим.
— А в сады, дождевую воду отводить под деревья, — ответил Саркис и, присев, стал торопливо разуваться.
— Хоть тута не по моей части, я свиньями командую, но совестно сидеть в такой день дома, — сказал он, уходя.
На улице становилось все больше людей. Вот промелькнула долговязая фигура Самвела с лопатой на плече. За ним мелко семенил Согомон. Через минуту к идущим присоединился Саркис. В воздухе прервалась и песня Атанеса. Должно быть, и наш мецшенский задавака не бил баклуши в этот час.
«Пустотелки», — вспомнил Сароян, с улыбкой провожая глазами спины знакомых колхозников, спешивших в сады.
Как я обманул макар-баши
Мне одиннадцать или двенадцать лет, но я уже джигит, если угодно и макар. Да, да, макар!
Впрочем, джигит — это понятно. Умею держаться на коне, когда он несется во весь опор, не цепляюсь судорожно за луку, не заваливаюсь то на одну, то на другую сторону седла, — то есть опытный всадник, чего же более?
Но макар! Как я мог в двенадцать лет стать макаром?
Все знают — этому нельзя научиться. Надо просто дорасти. Быть взрослым и состоять в родственных связях с женихом и невестой.