Гимназисты начали разъезжаться.
Первым покинул селение Хорен. Фаэтон, в котором он ехал, шел медленно, со спущенным верхом, чтобы все видели в нем седока. Так он проехал через село, поблескивая золотом наплечников, и все видели круглое лицо студента, оживленное румянцем и черными красивыми волосами.
Потом, погрузившись в пролетку, запряженную четырьмя лошадьми, укатили сыновья Согомона-аги: еще больше потолстевший Цолак, Вард и Беник.
С самого утра до сумерек в деревне стоял трезвон колокольчиков от фаэтонов с отъезжающими дачниками.
Хорошо проехаться на запятках фаэтона, где за поднятым зонтом и верблюда не увидишь. И мы не пропускали ни один фаэтон, такое укромное местечко, по два, даже четыре, теснились в нем, и ничего, фаэтон не разваливался. Даже никто не подозревал о зайчиках, набившихся на запятки.
Вот и сегодня. Фаэтонщик так и не заметил нас, меня с Аво, дал нам проехаться далеко за село, но радости не было.
Небо повисло низко, моросил дождь. Коричневые полоски на листьях тутовника еще больше расплылись, подбираясь к самой жилке. Вот уже не слышно звона цикад. Снегири и овсянки не поют больше в кустах. Исчезли и другие птицы. Только дятел выстукивает клювом свою нескончаемую песню, да изредка пролетает ворон, оглушительно каркая.
Я взглянул на Аво. Волосы на его голове выгорели, лицо почернело, сам он подрос.
И я понял: лето прошло.
Утром по селу прокатился переливчатый звон школьного колокола, возвещавшего о начале занятий.
Долгожданные, милые сердцу звуки!
Я проснулся задолго до звонка. Аво был уже одет. С сумкой за спиной он нетерпеливо топтался возле дверей. По малости лет его не принимали учиться. Это было самым уязвимым местом Аво.
В августе ему исполнилось девять лет. И когда однажды дед сообщил о своем решении отдать его в школу, Аво пришел в неописуемый восторг. С этого дня он просыпался рано, приводил в порядок где-то добытые ненужные книги (какие книги могут быть у первоклассника?), тетради, сумку, которую сшила ему мать из грубого домотканого холста. Я смотрел на него и вспоминал те давние дни, когда сам волновался и ждал с нетерпением начала занятий.
— Арсен, а что нужно сказать, когда входишь в класс? — спрашивал он меня.
Он задавал мне десятки вопросов. Я отвечал ему важно, как подобает старшему. Аво слушал меня внимательно, и я не помню случая, чтобы впоследствии он чем-нибудь огорчил старого учителя, которого мы так любили.
Мать моя, забитая, вечно больная женщина, радовалась тому, что теперь и второй сын будет учиться грамоте. Сама она не умела ни читать, ни писать. За неделю до начала занятий она привела в порядок нашу одежду: все постирала и заштопала. Дед и отец тоже следили за тем, чтобы мы были чистые и одеты не хуже других, и давали нам всякие наставления.
Только бабушка была недовольна и, как всегда, ворчала.
Дело в том, что, хотя в школе обучение было бесплатное, мы должны были носить учителю дрова и что-нибудь съестное. Я носил по полену в день и по одному яйцу в неделю. В праздничные дни мать тайком от бабушки посылала учителю еще миску мацони или кусок гаты. С поступлением в школу Аво пришлось удвоить эту норму, и это вызвало бурю негодования со стороны бабушки.
— Этот хромой бес разорит нас вконец! — не могла успокоиться она. — Мы не богачи, чтобы кормить его яйцами!
По обычаю, мать не разговаривала ни с дедом, ни с бабушкой. Если ей все-таки нужно было сказать им что-нибудь, то она обращалась ко мне или брату, кто подвернется под руку, и говорила длинные речи, которых мы не могли ни запомнить, ни передать. Да в этом не было и нужды, потому что дед, и бабушка, к кому были обращены эти речи, находились тут же. Если нас не оказывалось поблизости, она говорила, обращаясь к курам или к какому-нибудь неодушевленному предмету.
И вот теперь, отыскав меня глазами, мать позвала к себе и сказала:
— Передай, бабушке, что не такая уж высокая плата — два яйца в неделю и по хворостинке в день. Зато свет и правду узнаете…
В третий раз зазвонил школьный колокол. Взяв по полену в руки и спрятав по яйцу в карманы, мы выбежали на улицу.
Школа — это парты, географическая карта, глобус, доски, мел и благообразный швейцар, который заботливо снимает шинели с блестящими пуговицами… Всего этого не было в нашей школе — ни карт, ни глобусов, ни благообразного швейцара у вешалок. Был только старый, полуразрушенный дом с прогнившим полом и потолком — заброшенное строение, отданное каким-то разбогатевшим крестьянином под школу.
Нельзя сказать, чтобы наши родители были безучастны к нуждам школы. Нет! В деревне было много плотников, которые могли бы изготовить красивые парты, не хуже городских, нашелся бы и более подходящий дом для занятий, но всего этого нельзя было делать потому, что это могло очень легко обличить наше преступление — школа в деревне была тайной.