— Ва-ру-жан, — раздельно повторил он, и его большие темные глаза наполнились грустной теплотой. — Такое имя, брат, оправдать надо, — проговорил он, продолжая разглядывать мальчика. — А ты, как я вижу, плохо начал. Тебе надо бы года два назад прийти в школу, а не сейчас. Куда же я тебя, такого большого, посажу?
— Я, парон Михаил, один у отца. Гончар он, — застенчиво, но твердо сказал Варужан.
— Знаю, знаю. Мкртича сын. Хорошо, что пришел, — учиться никогда не поздно. Садись, мальчик.
Варужан сел, и я заметил, как глаза учителя снова заволокло грустью.
— Новичков прошу встать, — сказал он.
Нерешительно поднялись несколько ребят, одетых в чисто выстиранные рубашки. Они робко переглядывались, безуспешно пытаясь скрыть от учителя желтые пальцы, запачканные кожурой орехов.
Учитель поодиночке вызывал к себе, записывая фамилии в журнал, и, отпуская на место, говорил:
— Зеленых орехов не трогать, ногтей не грызть.
Или:
— Что это ты, братец мой, отрастил волосы? Завтра же подстричь.
Кончив писать, он вынул платок, вытер вспотевшее лицо и чуть слышным голосом заговорил:
— Ну вот, еще десять новичков к нам прибыло. Смена!
Каждый день после занятий в школе мы с Аво отправлялись за кормом для Марал. Но одно дело весной, летом, даже ранней осенью, когда трава на закраинах дорог, на ничейных лугах, закинутых высоко, на недоступных для выпаса кручах так и просится под руку, рви и таскай себе сколько душе угодно, не пропадать же добру; другое — когда в ущельях по ночам крутит поземка. Но мы все же никогда не возвращались с пустыми руками. Хорошо живется нашей корове. Это мы можем перебиваться с воды на сухой хлеб, как-нибудь заморить червячка, а Марал наша ест вволю, и не какие-нибудь колючки, а горный, душистый амем. Не дай бог, если в траве случайно попадется эржиск, от которого, по словам бабушки, слабеет молоко!
В этот день, сгорбившись, мы притащили по большой связке травы, добытой бог весть где.
Еще у ворот мы застыли как вкопанные, охваченные тревожным предчувствием.
Дверь хлева была распахнута настежь.
У входа, опустив голову, понуро стоял дед. Лицо его бледное, хмурое, усы жалко обвисли. В тишине громко прозвучали его слова:
— Сталь закаляет вода, человека — несчастье. Не плачьте, дети мои, слезы никогда не помогали людям труда.
Мы поняли все.
У коровы нашей один рог смотрит вниз, прикрывая глаз, другой — в сторону. Спина бархатная, и вся в яблоках. А шея и лоб — в амулетах…
Не помогли ей ни талисманы бабушки, ни молитвы матери, которые она нашептывала каждый раз, начиная доить. Пусто. Ее увели люди Вартазара, и, кто знает, может быть, безжалостный нож мясника уже перерезал ей горло.
Охапки травы, перевязанные веревкой, лежали у наших ног.
Мы долго стояли, застыв у крыльца и неизвестно почему сняв шапки, словно в доме лежал покойник.
О детство, детство!
Пусть много в нем было горя, обид и лишений, но были и радости, маленькое счастье, которое не могли отнять ни богачи, ни царские стражники. Детство всегда неуязвимо.
Очень часто мы возвращались к прежним своим играм: выбирали и отвергали десятки атаманов, стеною шли околоток на околоток, пуская в ход кулаки и пращи, — чего-чего не выдумывало безрассудное, озорное детство!
Парон Михаил, который всегда был в курсе наших игр, весело посмеивался:
— Видел, видел, как вы приступом берете запущенные сады. Так ведь и Дон-Кихот сражался с ветряными мельницами.
Мы не раз слышали от него названия разных книг, и, когда просили рассказать их содержание, он говорил:
— Книжку не перескажешь. Ее нужно прочесть.
Старшие ученики были счастливее нас: им учитель давал свои книги на дом. Что касается нас, третьеклассников, то мы не смели и мечтать об этом. Парон Михаил выдавал книги, начиная с четвертого класса.
Правда, и на нашу долю перепадало кое-что. Мудрый всегда имел книги. Но жди, пока этот скупец даст почитать!
Послушать — пожалуйста, он всегда готов читать. А как же, знаем задаваку, хочет себя показать! Не скажу про другое, но что касается книг, скорее у богача пообедаешь, чем разживешься у нашего скупердяя самой вздорной книжкой. Во-он, смотрите, на пригорке ребята сбились в кучу. Вы думаете, играют в кыш-куш? Ничуть не бывало. Это Арам читает им новую книгу.
Учитель заметил мою склонность к чтению и однажды после уроков, остановив меня, спросил:
— Любишь читать?
Я промолчал, но почувствовал, как краска заливает лицо.
— Приходи вечером ко мне, — сказал он, отпуская меня, — я тебе что-нибудь подберу.