— Говорят, Вартазар в Шушу послал гонца за стражниками, — сказал Мудрый по дороге.
— Ну это тебе не старое время, чтобы стражниками пугать, — заметил Аво, — нынче царя нет. Кто будет посылать стражников?
В горах отдалось и покатилось эхо.
— Что это, стреляют?
Мы прислушались. Один за другим загремели еще выстрелы, подхваченные эхом.
В следующую минуту мы уже неслись по косогору, не разбирая тропинки. Колючие ветки шиповника, цепкая ежевика хватали нас за пятки, в кровь раздирая кожу. Но мы бежали, не чувствуя боли.
На пригорке остановились, еле переводя дух. Перед нами, словно в кипящем котле, метались люди. Вот вынырнул гончар Мкртич, отец Варужана, с вилами в руках, и снова скрылся в толпе. Вот налетел на человека с ружьем, сбив его с ног, дядя Мухан. То тут, то там мелькала долговязая фигура цирюльника Седрака.
— Стражники! — вдруг вскрикнул над моим ухом Сурик.
Я оглянулся. Вдали по дороге, идущей из Шуши, мчались всадники. Спотыкаясь, перелетая через кусты, мы врезались в толпу:
— Эй, остановитесь! Стражники!
Никто не обращал внимания на наши крики. Вокруг шел рукопашный бой. У свежевспаханного поля несколько человек, навалившись на Согомона-агу, катали его по земле. Невдалеке лежал ничком, защищая руками голову от ударов, Вартазар.
Каменщик Саркис, наскочив на нас, взмахнул вилами:
— Вас тут не хватало! Айда домой!
— Бегите, дядя Саркис, — стражники! — крикнули мы.
— Правда? — сразу остановившись, спросил он.
В это время из-за бугра выскочили верховые. На минуту придержав коней, точно любуясь открывшейся перед ними картиной, они оглядели поле брани, затем вдруг рассыпались по откосу и, размахивая нагайками, с гиканьем понеслись на нас.
Дед сидел на кошме и прикладывал к синякам на лице пятак. Столкновение с карателями не прошло для него даром.
На растопыренных пальцах деда покоилось блюдечко, из которого он тянул чай, заваренный на травах, и после каждого глотка посасывал опущенные книзу усы. От блюдечка, от усов дедушки, мокрых от чая, пахло весенней живицей, шиповником, мятой. И весь он как бы был пронизан покоем и неистребимым запахом поля. Но за оболочкой видимого спокойствия угадывалась трудно скрываемая тревога: при каждом шорохе во дворе блюдечко на пальцах вздрагивало, роняя на колени темные капли крутого чая.
После попытки разделить земли богачей по селу пошли повальные аресты. Хотя судьба милостиво обошлась с дедом, избавив его от суровой кары, ему все казалось, что власти спохватятся, придут и за ним.
Когда однажды во время чая дверь, жалобно завизжав, пропустила в дом несколько фигур, блюдечко на дрогнувших пальцах деда выплеснуло на колени все содержимое.
То была депутация от стариков. Среди пришедших был и дядя Мухан, наш кум.
— Отлично! — сказал дед, выслушав стариков. — Но чем может быть полезен человек, который всю жизнь копошился в песке?
— Не прибедняйся, Оан! — сказал самый старший из них, Аки-ами. — Если мы пришли к тебе, а не к кому-нибудь другому, то, надо полагать, есть на это свои основания. Скоро будет суд. Твоя голова, дай бог ей еще больше ясности, может облегчить участь людям, арестованным за бунт.
— Но я не судья, — отбивался дед, — и предложение ваше, хотя оно мне делает честь, не могу принять.
Аки-ами стукнул крючковатой палкой о земляной пол и поднялся. Поднялись и остальные члены депутации.
— Мы передали тебе, что велено было передать, — сухо заключил Аки-ами. — Поступай так, как велит сердце.
Не кивнув головой, Аки-ами ушел. То же самое сделали и другие. Только дядя Мухан задержался на пороге, потоптался на месте, но, тоже ничего не сказав, скрылся за дверью.
Дед стоял потупив голову. На лице, освещенном каким-то внутренним светом, лежала тень раздумья.
Возвратившись на свое прежнее место и вооружившись пятаком, он еще глубже погрузился в свои мысли.
— Сноха, — крикнул он на мать, снова поднося пятак к ушибленному месту на лице, — налей-ка мне чаю, да покрепче.
Это было на третий день после посещения депутации от старейшин. Возвращаясь под вечер домой, я застыл у ворот: двор наш был полон народу.
У окна стояла мать и, схватившись за голову, причитала. Рядом били себя по бедрам женщины. Мужчины стояли позади и хмуро прислушивались к голосу, доносившемуся из глубины дома. Кто-то сказал:
— Тронулся старик.
Протолкавшись сквозь толпу мужчин и женщин, я заглянул в темный проем окна, затянутый решеткой. Посреди избы стоял дед и что-то бормотал, приподняв руки.