— На кого ты покидаешь птенцов своих, жестокосердный! — раздался в толпе одинокий горестный причет Мариам-баджи.
Какая-то женщина, обняв меня за плечи, отвела в сторону. Я только сейчас понял смысл слова «тронулся».
Что-то кольнуло меня под сердцем. Я готов был закричать, броситься наземь, биться головой о камни, но вдруг среди толпы увидел дядю Мухана. Крик застрял у меня в горле. Крестный стоял у окна. Среди голов я видел только большой горбатый нос и добрые смеющиеся глаза.
— На кого покидаешь нас, родимый! — вторя Мариам-баджи, говорила мать.
— Да замолчите же! — сказал дядя Мухан, не отрывая от окна смеющихся глаз. — Дайте послушать, что говорит человек.
Все разом замерло. Руки женщин, бивших себя по бедрам, застыли в воздухе, причитания оборвались на полуслове, смолкли голоса мужчин. Все живое обратилось в слух.
Сквозь решетку окна доносился тонкий голос деда:
— Господа судьи и господа присяжные заседатели…
Дядя Мухан улыбался:
— Он такой же тронутый, как сам пророк Аствацатур. Гляди, какими словами сыплет. Это он речь готовит для суда, понятно? — объяснил крестный. — Сами же наказывали.
— И право: похоже на то, — широко улыбнулся седоусый Аки-ами. Потом прикрикнул на толпу: — Что столпились? Айда по домам! Дайте человеку речь свою обдумать.
Старуха Сато, особенно усердно бившая себя по бедрам, разочарованно махнула рукой в сторону окна:
— Пепел тебе на голову! Речь удумал какую-то на старости лет! Только людей беспокоит!
Она первой двинулась на улицу. За ней покинули двор поодиночке мужчины и женщины. Остались только мы с матерью да крестный.
— Пойдемте в дом, а то у меня весь чай выкипит, — предложила мать.
— Не надо, — удержал ее крестный, — не будем мешать ему ломать себе язык.
Мать уселась, и мы еще долго оставались во дворе, не смея войти в дом и слушая, как в окне, точно комар, звенит высокий дискант деда…
На суд собирали деда всем селом. Пришли и стар и млад, мужчины и женщины. Каждому хотелось поближе посмотреть на деда. Многие принесли подарки: кто кусок хлеба на дорогу, кто пару яиц, а кто вина.
Дед стоял в новой своей чухе, в той, что лежала в сундуке и извлекалась оттуда в особо торжественных случаях.
Дядя Мухан подвел осла. Дед взгромоздился на его спину, потрогал палкой под седлом.
Осел сорвался с места и бодро потрусил вдоль дороги, усыпанной народом. Огромная косматая баранья папаха деда пронеслась над толпой, как на волнах.
Что случилось после, теперь в Нгере каждый щенок знает.
Переправляясь через речку, что пересекает дорогу в Шушу, дед неожиданно заметил речной камень, крепкий, округлый, хорошо отшлифованный водой. Дед остановил осла, медленно спустился с него прямо в речку, намочив ноги, поднял приглянувшийся мокрый камень и, довольный, положил его в карман хурджина. С этой минуты дед почувствовал себя уверенней.
На суде дед сидел как на именинах. Спокойный, умиротворенный. Разуверившись в силе придуманной речи, он вовсе отказался от слов и, устроившись поближе, на виду у всех, вылавливал случайный взгляд у членов суда и многозначительным движением желтого обкуренного указательного пальца направлял его на пухлый хурджин. Хурджин с загадочным содержимым возымел успех. Во время суда все мило кивали деду.
Не знаю, чему был обязан дед благополучному исходу своей хитрости: испугались ли судьи гнева народного, или еще какая там причина, — только после суда арестованные вернулись домой.
Подвиг деда высоко был оценен в селе. После этого он долго ходил под хмельком. Как же откажешься по такому случаю от магарыча?
Странные, непонятные вещи творятся на белом свете! Революция! Сколько разговоров, сколько надежд! Свобода для всех. Земля для всех. Хлеб и сытая жизнь тоже для всех. А Вартазар и Согомон-ага еще больше задирают носы. И власть опять за них.
Напрасно мы искали у деда ответа на волновавшие нас вопросы. Он или кряхтел и отмалчивался, или твердил одно:
— Неправда, наша возьмет! Революция-то, видно, до нас еще не дошла. Карабах — он на самом краю государства лежит.
Но не прошло и недели, как в деревню нагрянули власти, на этот раз из волостного правления. Они ходили по дворам и собирали подати. Их сопровождал головорез Самсон. Он знал потайные погреба во дворах и помогал извлекать оттуда припрятанные запасы.
— Где ты, шорник Андроник? — воскликнул дед, показывая на подходившего к нашему двору Самсона. — Открыл бы глаза, посмотрел, кем стал твой отпрыск на харчах Вартазара!