— Магарыч с тебя, родненькая! — воскликнула вдруг Мариам-баджи, сверкая глазами. — Видишь, он идет, целехонек и невредим.
Мать, охваченная волнением, неотрывно следила за картами. Но вдруг возбуждение Мариам-баджи как рукой сняло. Мрачная тень легла на лицо матери. Проклятый треф. Он снова преградил дорогу отцу.
Я взглянул на злосчастную карту. С нее через плечо Мариам-баджи на меня смотрел трефовый валет с острой пикой в руке. Я живо представил день, когда увели моего отца. Валет с пикой напомнил мне того конвоира, который подгонял отца прикладом.
— Не огорчайся, милая, — упавшим голосом утешала Мариам-баджи. — Вот видишь, ему снова улыбается счастье.
Но мать уже не верила ничему.
Мариам-баджи ушла.
Я смотрю на мать. Аво тоже следит за ней. Лицо его задумчиво и печально. Мать, повернувшись к нам спиной, дует на угли. Но я вижу, как вздрагивают ее плечи от сдерживаемых рыданий.
Как всегда, после школы я иду в гончарную. С тех пор как арестовали отца, я там незаменим. Дед готовит из меня мастера, а пока я мешаю глину. Это не такая легкая работа, как может показаться иным.
Студеное месиво из глины, воды и песка. Ноги так и сводит, но голые пятки мнут, мнут желтую глину. И тогда, когда за дверью гончарной полыхает знойное лето, и тогда, когда стучат на ветру обледенелые ветки кривого граба…
И так каждый день.
Что поделаешь! Чтобы стать мастером, надо все терпеть, все переносить. Я не ропщу на свою судьбу. Я даже рад, что когда-нибудь буду гончаром.
Но разве сейчас, когда не сегодня-завтра нам отвалят лучший кусок от земель Вартазара и оделят садом из владений других богатеев, — разве сейчас обязательно месить глину?
Рядом со мной, как всегда, идет Васак. Он тоже после уроков помогает деду в гончарной.
Я не высказываю ему своих соображений, он — своих. Но по глазам вижу: он думает о том же.
Мы идем по знакомой тропинке. По одну и по другую сторону от нас шумят мастерские. Навстречу попадаются богачи.
Нам теперь сторониться их нечего. Они не носятся на иноходцах, швыряя в нас ошметками грязи, а идут пешими, направо и налево расточая поклоны, пожимая руки встречным-поперечным. Вот Вартазар остановился у мастерской плетельщика сит.
— Доброго здоровья, уста Сако! — Вартазар поднимает шапку, приветствуя его.
— Знаю, знаю, как тебя заботит мое здоровье! — отвечает уста Сако. — Помни, голубчик: долг платежом красен.
Лицо Вартазара наливается кровью. Но он молча уходит.
Я шагаю рядом с Васаком и думаю о Шаумяне.
«Какой же меч у чрезвычайного комиссара Степана Шаумяна, если он достает до Нгера из самого Баку?» — размышляю я.
Я не могу не вспомнить славного нашего богатыря Давида Сасунского.
Помните? Скрываясь от справедливого меча Давида, Мсра-мелик, его враг, прячется в яме, закрытой сорока буйволиными кожами, сорока мельничными жерновами. Но вот Давид наносит удар. «Я жив, Давид!» — кричит из ямы Мсра-мелик. Мсра-мелик встряхнулся, и рухнуло его грузное тело, рассеченное пополам. Так разил врагов Давид — богатырь армянский.
Дядя Авак говорит, что такой меч не только у Шаумяна, но и у многих-многих друзей его, и дал им в руки этот меч самый большой богатырь — Ленин.
А дядя Авак слов на ветер не бросает, не такой он, жестянщик Авак, — неправду не скажет.
Гремит тропинка гончаров. Ух, какой она стала веселой, как высоко раскинулось над ней светлое небо, каким нарядным кажется сейчас кривой граб со скудной кроной!
Вы спросите: «Что же ваш жестянщик Авак, сидит себе на крыльце своего дома и разные побасенки рассказывает?» Как бы не так. Разве найдешь в Нгере бездельника, который сидел бы сложа руки? Слышите: дзинь-дзинь, дзинь-дзинь! Это жестянщик Авак вместе с кузнецом Кара Герасимом бьют по железу.
Вернувшись в деревню, дядя Авак сразу подружился с кузнецом, стал помогать ему. Кара Герасим был доволен помощником. За глаза и в глаза он хвалил его:
— Не знаю, каким Авак был солдатом, а работник он лютый.
Кара Герасим говорил правду: дядя Авак научился так легко орудовать одной рукой, помогая ей то зубами, то коленкой, что казалось: будь у него еще другая рука, нечего было бы ей делать. Выхватит щипцами красную поковку из горна, положит на наковальню, повернет ее то на один, то на другой бок — Кара Герасим еле поспевает за ним.
В свободное время дядя Авак садился у порожка кузницы, доставал кисет. Насыпав на газетный листок щепоть самосада, скручивал цигарку. Иногда, увидев готовность помочь, протягивал кисет: