— Скрутите, ребята, заморился я.
И он широким рукавом смахивал с лица пот.
Мы любили дядю Авака. Целыми часами могли торчать возле кузницы (было бы только время) и восторгаться его умением махать тяжелым молотом, а еще больше — его рассказами. Везет нам, чего греха таить, на хороших рассказчиков. Не успели опомниться от новостей, которые принес каменщик Саркис, как появился дядя Авак.
Авак был желанным гостем в каждом доме. Его охотно усаживали у очага, угощали кто чем мог, поили вином и выпытывали новости.
Как-то в конце зимы Авак завернул к дяде Мухану, который по такому важному случаю велел зарезать курицу. Пока на очаге варился суп, наш кум вел с ним задушевный разговор о разных деревенских делах.
Мы с Вачеком возились у очага, поддерживая в нем огонь, но уши наши были навострены. Я догадывался, что кум неспроста пригласил к себе Авака.
За едой Мухан с Аваком выпили штоф вина и послали тетю Нахшун за вторым. Нам с Вачеком досталась куриная грудка. Мы быстро расправились с ней, а потом разломили дужку, задумав желание. Мухан заговорил шепотом.
— А кто такой Шаумян, братец? — донеслось до нас.
— Шаумян? — переспросил Авак. — Я же говорил: он председатель Бакинского Совета Народных Комиссаров.
— Ты меня учеными словами не забивай, — сказал Мухан, — ты мне толком объясни, кто он родом, чьим молоком вскормлен, каких он кровей?
Дядя Авак задумался.
— Не знаю, чьим молоком кормлен, каких он кровей, но из наших мест и за нас, бедняков, крепко стоит.
— Подходяще, — заключил Мухан, — жаль, далеко он от нас.
— Для революции нет далеких расстояний. Только бы начать — Баку руку протянет.
Дядя Мухан, возбужденный разговором, кипятился, точно не веря своим ушам, во всем сомневался.
Жестянщик Авак сердился:
— Я с обедни, а он мне про службу толкует. Говорю, придет она, наша революция, и всех нас одарит землей.
Вачек, забыв обо всем, с блестящими от волнения глазами слушал дядю Авака. Момент был подходящий. Я сунул ему в руку свою половинку дужки, которую мы сломали. Он принял ее, не сказав, как положено, «помню».
— Выиграл! — я толкнул его в бок.
— Значит, революции у нас не будет, — серьезно сказал Вачек. — Когда мы ломали с тобой дужку, я про себя решил: проиграю — революции не бывать.
— Типун тебе на язык! — оборвал я его.
— Не будет, — еще печальнее вздохнул Вачек, — насчет этого у меня проверено.
— Чего там расшумелись? — крикнул Мухан. — А ну, сгиньте с глаз, с человеком о делах потолковать не дадут.
И Мухан выпроводил нас за дверь.
Однажды, подкараулив дядю Авака по дороге к кузнице, Васак попросил:
— Дядя Авак, расскажи нам про Бакинский Совет.
— «Нам»? — переспросил Авак, удивленно оглядываясь. — Ты так говоришь, мальчик, о себе, как наш бывший царь: «Мы, Николай Второй…»
— Расскажешь? — допытывался Васак.
Мы слушали разговор, прячась за придорожный тын.
— Так кому рассказывать-то? Где твой народ?
— Сейчас будет, дядя.
Короткий свист — и мы повыскакивали из своей засады.
Мы — наша неделимая четверка да плюс друзья из Узунлара. Это для них мы стараемся.
— Сдаюсь. Народ у тебя подходящий, — сказал дядя Авак, разглядывая друзей из Узунлара. — Только о чем говорить-то будем, ребята?
— Про Шаумяна, — попросил Васак, — про его меч-молнию.
— Меч-молнию? — переспросил Авак в раздумье. — Меч, конечно, у него есть — как же такому без меча? Только сила его не в одном мече.
Авак остановился и, разглядывая нас, многозначительно поднял брови. По всему было видно, что он собирается сказать самое интересное.
— Друзей у него очень много. Одного вы знаете, — после минутной паузы сообщил он, — это Мешади.
Нас словно обдало кипятком.
— Дядя Мешади? — прокричало сразу несколько голосов. — И у него, значит, меч-молния?
— Он самый. Мешади Азизбеков — наш губернский комиссар. Это он устанавливает Советскую власть в селах Азербайджана.
— Дядя Авак, — вскричал Али, — а он еще придет к нам? — Голос его дрожал.
— Придет, непременно придет.
Мешади, дядя Мешади! Я пытаюсь вызвать в памяти черты его лица. Но лицо расплывается, ускользает. Вижу только нашу избу, толпящихся в ней друзей отца и добрые, смеющиеся глаза незнакомца.
Мы забрасываем дядю Авака вопросами. Он не спеша, словно говоря со взрослыми, рассказывает о делах в Баку, и мы слушаем его, гордые доверием.