— А если врешь? — громыхнул маузером Аво.
Дядя Авак совсем повеселел:
— Ну и гусь! Настоящий Нжде лопнул бы от зависти, глядя на тебя!
— Если Нжде за богатых, — сказал самый маленький в отряде, неказистый вихрастый малыш с пышным рыжим усом, приклеенным к верхней губе, — то я больше не буду ему служить!
Сказав это, он яростно сорвал приклеенный ус и бросил в лицо Аво. Его примеру последовали другие, швыряя в его сторону свои доспехи.
Напрасно Аво метал из глаз искры, напрасно хватался за маузер: отряд таял на глазах, как масло на сковороде.
— Скажи, дядя, это он тебе руку отрезал? — раздался в тишине пискливый голос Сурена, единственного из нашей братии еще оставшегося под командой Аво.
Он, видимо, тоже не прочь был покинуть атамана, но, привыкнув во всем повиноваться ему, не решался.
— Руку мне отрезали врачи. После ранения, — коротко ответил Авак.
— А кто ранил? Нжде? — не унимался Сурик.
— Нет, не Нжде. Меня ранили турки.
— Турки. Вот видишь!
Он хотел еще что-то сказать в защиту Нжде, но, поймав на себе колючий взгляд Васака, проглотил язык. Повертелся немного, переминаясь с ноги на ногу, наконец, набравшись храбрости, тоже бросил под ноги Аво свою шашку.
Дядя Авак вгляделся в Аво, что-то припоминая.
— Постой, не ты ли это на прошлой неделе «учил» шамаек?
— Я, — отозвался, немного приободрившись, Аво. — Шамайкам и селедкам всегда попадает от моих джигитов.
— Так какой же ты после этого Нжде? — удивился дядя Авак. — Ты настоящий Аван-юзбаши.
— Аван-юзбаши? — раздались голоса. — А кто он такой?
— Не знаете, кто такой Аван-юзбаши? Своего знаменитого земляка не знаете? Чудно!
Рдеющий уголек папиросы в зубах жестянщика, разгораясь, приближался к лицу. Казалось, вот-вот вспыхнут его бурые усы.
Дядя Авак выплюнул окурок в ладонь, бережно вытряхнул из него остаток табака, стараясь пересыпать на бумажку.
Аво первым кинулся помогать ему. Когда папироса снова задымилась в зубах, дядя Авак начал:
— Так вы не знаете, кто такой Аван-юзбаши? Ну что с вами поделаешь!..
Примостившись кто где, мы приготовились слушать дядю Авака. Но самое большое оживление все же написано было на лице Аво. У брата чуть выпуклые, ясные глаза, как у матери. Дядя Авак говорит, и Аво не сводит с него своих горящих, чистых, как небо, глаз.
…Много лет воевал Аван-юзбаши, наш богатырь карабахский, многих голов недосчитались иноземные поработители. «Берегись, паша, я иду», — крикнет, бывало, своему врагу Аван-юзбаши, как некогда Давид Сасунский, и падают головы врагов от его удара. Пленных он не трогал. «Идите, — говорил им, отпуская на все четыре стороны, — и там, где скажете свое, говорите и наше. Мы мирные люди, мы никому зла не хотим. Идите пашите землю, растите своих детей, живите себе на здоровье». Когда же враг одолел юзбаши, он не покорился: с небольшим отрядом прорвал вражескую цепь и присоединился к русской армии. Простой крестьянин, он дослужился до генерала…
В кузне было тихо. Вдруг в черном проеме дверей показался Кара Герасим. Он даже не посмотрел на нас. Дядя Авак быстро поднялся, и оба направились куда-то по тропинке…
Когда они скрылись за грабом, Васак хлопнул себя по лбу:
— Вот голова! Хотел спросить, что за короткоштанники, и забыл. Все из-за твоего Аво!
— Может, догнать, спросить?
— Эх вы, простых слов не знаете! — раздалось за спиной.
Я повернулся на голос — Айказ!
— Поздравляю, в пророки записываешься? — посмеялся Васак. — А между прочим, место это занято. Второго Мудрого нам не нужно.
— В пророки не набиваюсь, не по моей части, — обиделся и Айказ. — Ищи там, где потерял. Я знаю то, что слышал от других. Вот мой сказ.
Немного помедлив, добавил:
— Короткоштанниками звали на фронте англичан: у них солдаты ходят с открытыми коленками. Так дядя Авак говорил. За сколько купил, за столько и продал.
Сказав это, он наигранно весело засвистел. А через минуту, играя обиженного, новоявленный оракул исчез, словно сквозь землю провалился.
В этот вечер отряд Аван-юзбаши, понимай Аво, подкараулив шамаек, с небывалой жестокостью расправился с ними. Вот разыгралась теперь потасовка с гимназистами!..
— Ну, какие новости? Что слышно о коммунарах? — так неизменно встречал дед дядю Авака, который частенько заходил к нам в гончарную.
— Ничего, держатся, — отвечал дядя Авак.
Но видит бог, как с каждым днем мрачнеет его лицо, скупее становится он на слова.