— Да, — снова заговорил дед с полным ртом, — так кто же этот мальчишка, что так бесчестно поступил со мной?
Мариам-баджи, также с полным ртом, подняла голову от чашки и ответила:
— Хосров, пепел ему на голову! Разве он знает, что такое честь?
Когда Мариам-баджи ушла, дед спросил:
— Сноха, сколько нашему Арсену лет?
— Ему скоро одиннадцать исполнится, — ответила в сторону мать.
— Одиннадцать? — переспросил дед, оглядев меня. — Так он уже мужчина. Когда мне было столько же, я положил первый камень, из которого потом вырос вот этот дом.
Дед достал чубук, закурил и сквозь дым покосился на нас:
— А не пора ли вам спать?
Мать постлала нам постель. Разомлевший и благодушный после сытного ужина, Аво сразу захрапел. Голыми пятками отмахиваясь во сне от блох, он то и дело толкал меня в бок. По-прежнему мы спали с ним на одной постели.
Я не смыкал глаз. Мне казалось, что у деда есть какие-то планы насчет меня, и ждал, когда он снова заговорит.
— Надо что-то делать, — сказала мать, не глядя на деда. — Нам скоро совсем нечего будет есть.
Дед опустил голову и тихо сказал:
— Да, мы нищие, сноха. Что поделаешь, мы живем, пока людям хорошо. Людям плохо — гончару смерть.
Мне стало вдруг не по себе от этих слов. Колючий комок подкатился к горлу. С тоской я вспомнил о бабушке. Как недостает ее сейчас! Кто посмел бы при ней говорить такие слова?
Мать всхлипнула.
— Ну будет, будет тебе, сноха, — сказал твердо дед. — Надо спокойно подумать.
— Думай не думай, — сказала мать сердито, — от этого лишней меры ячменя не прибавится в пустом карасе!
— Женщина! — бросил дед, в свою очередь повышая голос. — Дай слово сказать. Не говори, что темно, пока солнце не зашло. Слушай, что я тебе скажу.
Мать вытерла слезы, подняла на деда большие, грустные глаза.
— Я спросил, сколько лет нашему Арсену, — начал тот тихо. — Неспроста же я тебе задал этот вопрос. Я хочу послать его в Шушу с партией посуды. Мальчик он с головой, обмануть себя не даст. Не отдавать же ее за бесценок этому жадному торгашу, который только ищет дохлого осла, чтобы с него подковы содрать!
— Я боюсь за него, справится ли? — вздохнула мать. — Кроме того, кто нам сейчас даст осла? А если кто и даст, то возьмет такую цену, что у нас ничего от продажи не останется. Уж лучше уступить скупщику.
— Нет, не будет этого! — сердито воскликнул дед. — Пусть я останусь без гроша, но этому мошеннику кланяться не стану. За провоз дорого платить не будем. Я возьму осла у Мухана. Не станет же он с нас шкуру драть?
Возражать деду, когда он начинал бушевать, было бесполезно. Мать поникла головой и ничего не ответила.
— Ну-ну, нечего вешать нос, — уже мягче проговорил дед, — невелика дорога. День туда да день обратно: ничего с парнем не случится. Давай-ка лучше собери его, и я пойду предупрежу Мухана, чтобы он на ночь побольше корма задал ослу. Не будем откладывать дела в долгий ящик.
Дед скрылся за дверью, а мать заметалась по дому.
До самого утра я уже не мог заснуть. Слышал, как, шурша трехами, прошел к тахте вернувшийся от дяди Мухана дед. Как во сне мать разговаривала с отцом.
Я буду в Шуше! Пусть напрасно об этом мечтают другие, а я увижу ее. Вот будет злиться Аво! Пусть он какого угодно Нжде корчит из себя, а Шуши ему не видать. И Васак не увидит. Его тоже одного не пустят. А я буду! Я еще для Асмик липучку куплю. Посмотрим, Ксак, что ты скажешь, когда я преподнесу ей подарок…
Утром, едва дед тронул меня за плечо, я вскочил на ноги.
Было еще темно. Сбитые с толку необычным оживлением, куры покинули свои насесты и теперь бродили по двору как слепые. Вялый, еще не совсем проснувшийся петух протяжно, одиноко пел в курятнике.
Я с наслаждением смотрел, как мать и дед посреди двора поправляют вьюки на осле.
— Что у вас тут происходит? Что вы поднялись в такую рань? — раздалось у ворот. Это пришла Мариам-баджи.
Мать и дед, недовольные ее приходом, не ответили, Мариам-баджи прошла во двор, бесцеремонно подошла к вьюкам, потрогала снаружи округлости мешков.
— Кувшины? Простые? — спросила она. — А в Шуше больше в ходу цветные горшки. Горожане, известное дело, охочи до всяких цветов.
— Тикин Мариам, — сказал мрачно дед, — можно подумать, что ты у бога за пазухой живешь и никаких своих забот не имеешь!
— Чужими заботами сыта, уста Оан, — она печально вздохнула. — Обо всех пекусь. Когда этот блажной, или, как его там, пропади он пропадом, скупщик Маркос, поморочив тебе голову, ушел от тебя ни с чем, сердце у меня изошло от горя. Подумала: вот не везет человеку! Лучший гончар в селе, а покупатели от него бегают…