Прервав свое красноречие, Мариам-баджи подошла ко мне.
— Орленка в скорлупе узнают, — сказала она, тронув меня за вихор. — Пусть ты еще мал, но голова у тебя взрослого. Я знаю, надежды старого деда оправдаешь! Удачи желаю тебе, сынок. Дай вам бог хорошего базара!
Она даже перекрестила меня.
— Аминь, аминь! — пробормотали дед и мать, тронутые ее излияниями.
— А я еще скажу тебе, сынок, такое, от чего сердце взыграет, — продолжала она и так взглянула, что у меня захватило дыхание. — Вот мы с тобой здесь стоим, а твой дружок тебя, поди, заждался. Он ведь тоже путь держит в Шушу.
— Васак? — не сдержав радостного волнения, вскрикнул я.
— Он самый. Апетов внук. Дай бог ему здоровья, тоже хороший малый. Смена растет надежная…
Теперь я готов был расцеловать Мариам-баджи.
— Однако я тут заболталась! — спохватилась вдруг Мариам-баджи. — Мне еще нужно в одно место забежать.
Выпорхнув за ворота, она так же быстро исчезла, как и появилась.
Когда все было уложено, пришел дядя Мухан. Дед еще суетился около осла.
— С добрым утром! — бросил он.
Дед учтиво ответил ему на поклон.
— Шел мимо, вижу — Мариам-баджи летит от вас, вспомнил о крестничке своем. Зайду, думаю, пожелать ему счастливого пути, — сказал дядя Мухан, подойдя поближе.
— Спасибо тебе, кум, — ответил дед, продолжая возиться с вьюками.
— Не за что, уста, — отозвался Мухан. — Был бы у меня конь, коня бы не пожалел, не то что осла. А насчет платы и не заикайся. Не чужие мы с тобой.
— Спасибо, спасибо, кум, век не забуду твоей доброты, — бормотал дед.
— Полно, уста Оан! Если мы в минуты несчастья друг другу не протянем руку, кто же нас вызволит из беды?
Из дверей высунулась всклокоченная голова Аво. Глаза у него округлились от удивления, а лоб перерезала складка: что же это происходит?
Теплый комок подкатывает к горлу. Я еле сдерживаю себя, чтобы не броситься к брату, расцеловаться с ним на прощание, как это принято у господ. А чем это плохо, хотя бы и для гончара? Но я этого не делаю. Не пристало же мне перед младшим братом нюни распускать. Аво, закончив свой осмотр, с напускным равнодушием поворачивается ко мне спиной. Только в дверях он, обернувшись, показывает мне язык.
Последняя звезда погасла. Серый предрассветный полумрак дрогнул — начало светать.
— Скоро солнце взойдет, уста Оан, — сказал дядя Мухан, — большой путь предстоит. Надо торопиться.
Аминь!
Дед, затянув последний узел на вьюке, перекрестился и пошел снимать жердь на воротах.
Мать подошла к вьюку, будто поправляя веревки, но я знал: это она шептала заклинания от сглаза.
Дядя Мухан положил мне руку на плечо.
— Повстречаешь там моего, я за этим и пришел, — сказал он тихо, — передай, что мы живем неплохо. Не надо говорить ему о бычке. И о корове тоже не надо. Скажи, мол, скоро денег пришлю.
Я вспомнил его споры с дедом, мечты о богатстве, и мне стало жаль своего крестного.
— Ну, с богом! — сказал дед, распахивая настежь ворота.
Я тронул палкой осла.
Вот и дорога, знакомая сызмальства дорога, ведущая в Шушу. Я спешил за бежавшим ослом, не оглядываясь назад, но я знал: у ворот стоят мать и дед и благословляют меня.
— Счастливо обернуться, крестник! — донесся до меня голос дяди Мухана.
На пригорке, в стороне от дороги, показался Васак. Он подпрыгивал на месте, стараясь согреться.
Около него стоял маленький навьюченный осел и губами обрывал желтые, сморщившиеся листья.
— Явился-таки, ясновельможный оракул! — крикнул Васак, приветствуя издали.
Я поторопил осла. Вскоре мы поравнялись. Васак вывел своего осла на дорогу. Он тоже был навьючен гончарными изделиями.
— А я знал, что ты ждешь меня тут, — объявил я.
— Чего же медлил? — буркнул Васак, стараясь скрыть радость встречи. — Если еще немного задержался бы, я бы один пошел. Думаешь, без тебя дорогу не найду?
— Ну и не ждал бы! — обиделся я. — Я тоже не очень-то в провожатых нуждаюсь.
Теперь уже совсем рассвело. Склоны и косогоры, открывшиеся справа и слева от нас, были голы и безжизненны. В складках далеких гор сверкали белизной полоски снега.
Некоторое время мы шли за ослами молча.
— Не люблю зиму, — первый нарушил молчание Васак. — Когда я смотрю на голые деревья, мне кажется, что я смотрю в глаза мертвеца. Они такие же холодные, как зима.