Многих из тех, о ком говорится в этой книге, нет больше в живых. Спят непробудным сном и те, кто ни разу не был упомянут. И те, кого не было и в помине тогда. Тесен стал кружок наш. Война унесла многих. Да и время сделало свое дело. Где дед, где парон Михаил, наш учитель? Где те жестянщики, что по утрам встречали нас веселым перестуком своих молотков?
Горы высокие, долы зеленые, вы бессмертные свидетели моей юности, вас я пою!
К вам уносился мыслью, лежа в окопе, с вами вместе шел по полям сражений, вас видел в пламени битв, вашим безмятежным покоем наслаждался, когда отдыхал после грохота боя.
О тихий уголок! О ветер родины! Вы мои верные друзья! Так помогите же утолить боль, верните мне душевное спокойствие, чтобы в повествовании, прерванном войной, мог я вновь обрести чувства, волновавшие меня в незабываемые годы детства.
Наша память что фотографическая пластинка, дольше всего она сохраняет контрасты: свет и тени, горе и радости. Не потому ли и сегодня, возвращаясь к далекому прошлому, я вижу лучезарное сияние и густые черные тени.
Стояло лето — пыльное, знойное, манящее, полное звуков, запахов и лакомств. Природа в изобилии расточала свои дары: кусты и деревья в садах ломились от налившихся плодов. Какое раздолье для подростка! А я от зари до зари должен был торчать в мрачной пещере, помогая деду месить глину, лепить и обжигать кувшины. Какое уж тут раздолье? Не знаешь, как дождаться того благословенного часа, когда можно оставить мрачное подземелье и присоединиться к веселой ораве друзей.
Как я завидовал Аво! Еще только наливались соком первые плоды, только румянилась земляника или зрел ранний белый инжир, а он уже на весь день исчезал из дому. И ни ворчанье деда, ни попреки матери не действовали на этого сорвиголову. Впрочем, чего греха таить, и я готов был воспользоваться первым подходящим моментом, чтобы ускользнуть из гончарной.
Дед, видя мое нетерпение, недовольно ворчал:
— Кто с вечера не положит дрожжей, у того утром тесто не поднимется. Ты не смотри на Аво. Помнишь пословицу: «Когда один слепой ведет другого, оба рискуют свалиться в яму»?
Нет, пусть дед говорит что угодно, но мир Аво прекрасен. Поглядите только, как просится в рот инжир-скороспелка. А как пахнут сады!
Я с грустной улыбкой вспоминаю наш еще вчерашний-позавчерашний травяной стол. Те дни, когда рады были горсти просяных отходов, чтобы подмешать в противную травянистую пищу.
Первым поспевает тут. Его ягоды ковром устилают землю. Потом тяжело и гулко падают в траву перезревшие груши. Наступает черед винограда, и тогда, словно боясь первых заморозков, начинает плодоносить и благоухать все, что не успело созреть до этого.
Маленькие кислые яблоки становятся большими и сладкими. Слива чернеет, наливается густым соком; кажется, проколи иголкой — брызнет кровь.
А пшат, оставляющий на пальцах серебристую мучную пыль, а гранат, весь в трещинах, грузный, дразнящий из-за забора кроваво-красным нутром, а грецкие орехи, а инжир?
Улучив момент, я оставляю деда одного домешивать свое «тесто» для горшков и тихонько выскальзываю из гончарной.
Мир Аво, стороживший за порогом, заключает меня в свои объятия.
После того как я вернулся из Шуши с пакетами, наполненными всевозможными сластями, и с ничтожным остатком выручки от продажи кувшинов, мы прожили тяжелую, голодную зиму.
Часто за вечерней едой или чаем я ловил на себе немой, задумчивый взгляд деда.
Я смотрел на печальные, озабоченные лица деда и матери и ждал попреков. Но они молчали. Вот тогда-то во мне и созрело решение: я должен помогать деду в гончарной! Ведь я принес в дом столько огорчений!
Не забыть того дня, когда дед, выслушав мое решение стать гончаром, в первый раз утром повел меня на работу. Солнце светило, звенели цикады. Из садов доносился сладостно-горьковатый аромат спелых плодов.
Дед взял меня за руку, подвел к гончарной, как к храму, и, воздев руки к небу, на котором плыли рваные, по-летнему высокие облака, сказал:
— Бог тому свидетель, я тебя не принуждаю. Время еще есть. Можешь хорошенько подумать. И прошу помнить: в нашем деле мозговать надо, это тебе не стихи читать.
Взглянув в последний раз на залитые солнцем сады и виноградники, прильнувшие к склонам гор, я спускаюсь в полутемную пещеру. Сбросив трехи, погружаю ноги в холодную глину.
Вот я опять с тобой, моя месилка! Меня обдает обжитым теплом глиновальня.