— Горшечник!
— Чего опять не поделили? — послышалось над ухом. Возле нас стоял дядя Мухан.
Я покраснел и кинулся со всех ног прочь.
— Горшечник! — донесся сзади голос Вачека.
Вечер — наше время, время подростков, освобождающихся на час-другой от домашних работ.
Без труда мы могли в это время полакомиться какими угодно плодами и ягодами, но по-прежнему считали особым подвигом совершать набеги на сады Вартазара. Сады эти прятались за высокими и колючими заборами и зорко охранялись. К ним был приставлен сторож с ружьем и кудлатый пес-волкодав, которого мы боялись больше всего на свете.
Во время урожая к страже присоединялся Хорен, расставлявший повсюду хитроумные засады. С каким наслаждением, рискуя быть избитыми и искалеченными, мы проникали в эти райские сады!
Опасность и недоступность делали их еще более заманчивыми. Но как горестна была расплата! Цепкая рука Хорена не знала пощады и жалости. Она отпечатывалась на щеке, драла за уши, и избитого, истерзанного смельчака выбрасывала за забор.
В это лето любой из нас мог забраться в эти сады, не подвергая себя серьезной опасности. Хорен в садах не показывался, а сторож совсем одряхлел и, как все старики, любил поговорить. Пока у шалаша подосланные нами ребята с напускной внимательностью слушали деда, мы хозяйничали в другом конце сада, устраивая себе обильное пиршество из самых редких сортов винограда, персиков и груш.
В один из таких набегов мы стали жертвой неслыханного предательства.
К садовнику были посланы слушатели, облюбованы лазы в заборе. Мы уже рассыпались по саду, выбирая себе лучшие кусты винограда, как вдруг позади раздался голос:
— А-а, попались, мелочь!
Мы остановились.
Гимназисты сплошной стеной, закрывая путь к отступлению, шли на нас.
Это было так неожиданно, что мы остолбенели. До сих пор гимназисты не представляли для нас серьезной опасности. Они были малочисленны, разрозненны, и мы их особенно не остерегались.
— Кому говорят? Кладите обратно, что нарвали! — громко и повелительно, размахивая кривым тесаком, кричал разрисованный углем мальчик, видно главный среди них. — Не то мы исколотим вас, как последних воришек…
Мы так и присели от изумления. В разрисованном углем мальчике мы без труда узнали Вачека.
Так вот кто устроил эту ловушку! Никто не ожидал такой измены со стороны Вачека.
Неизвестно, сколько еще синяков понаставили бы мы гимназистам, а они нам, если бы вскоре не наступило время деревенских увеселений, когда наша вражда обычно затихала.
Чего стоили одни свадьбы!
Особенно пышные бывали свадьбы у богатых. Отовсюду съезжались всадники-макары, родственники жениха и невесты. В честь молодой четы устраивались скаковые состязания.
На горячих тонконогих конях мчались макары, оглашая окрестности криком и свистом. Победитель срывал с головы побежденного папаху.
Тяжело дышащих, взмыленных коней, прежде чем отвести в стойло, давали прогуливать нам. Мы водили их по селу взад и вперед, пока на них не просыхал пот. Иногда, улучив момент, мы брались за стремя, и тогда только нас и видели.
Но больше всего нас манили столы, накрытые на кровлях богатых родственников жениха и невесты. Над белыми скатертями возвышались горы тонирного лаваша, гаты и куриного мяса.
В разгар пиршества кто-нибудь из подвыпивших гостей, держа в руке большой круглый поднос с угощениями, подходил к краю крыши и, прежде чем опрокинуть на нас содержимое подноса, любовался, как мы, задрав вверх головы, отталкивали друг друга, стараясь занять выгодное место.
Самое же интересное время наступало, когда в село приходили канатоходцы и остряк-скоморох. На сельской площади натягивали между двумя столбами толстый канат. Мастер-кандырбаз, в красной рубашке, перехваченной в талии толстым поясом, с длинным деревянным шестом в руке, становился на туго натянутый канат и начинал выделывать такие головокружительные трюки, от которых дух захватывало.
А гусаны, певцы и сказители! Каждый год в это время они появлялись у нас с трехструнными сазами под мышкой и распевали по дворам свои грустные песни. От них мы узнавали историю Армении от арабов до Николая — тяжелую судьбу нашего народа.
Когда с ширококронных тутовых деревьев падали последние плоды, начинался вартавар — праздник любви.
Я слонялся по селу, не зная, чему отдать предпочтение — свадебным яствам, пляске канатоходца над пропастью или грустным песням гусана.
Вартавар раньше меня не интересовал. Я не понимал, почему девушки наряжаются в свои лучшие платья, а парни ссорятся, иногда до крови избивая друг друга. Но в эту осень я предпочел вартавар всем увеселительным зрелищам. Тайком от матери я надел чистую рубашку, в которой ходил в школу, и побежал в тутовые сады, где молодежь устроила качели.