Отправились они на подводе — Балосег расположен, по крайней мере, в двух часах ходьбы от деревни, а они все люди уже не первой молодости. Телега была не кооперативная, а принадлежала Банди Чапо, поскольку немногочисленное пока общественное тягло занято либо на кукурузных полях, либо на перевозке люцерны. До начала жатвы надо привести все остальное в порядок, прополоть кукурузу, сложить люцерну в стога; потом будет уже не до этого, все будут заняты. Общее тягло в такую пору не для прогулок — члены кооператива сжили б членов правления со света, если бы они ради этого взяли с хутора двух лошадей. Да и зачем, если еще накануне Банди Чапо, возвращаясь с совещания, предложил:
— Беды большой я тут не вижу, дядя Михай, запряжем моих. Мне все равно ехать в ту сторону, хочу посмотреть, как растет пшеничка у сыновей. (Пшеничка эта, по правде сказать, была его, а не сыновей, но это никого не касалось. Разве плохо, если человек подстрахует себя со всех сторон?)
Габору Кишу не по душе пришлось предложение Чапо, он предпочел бы пройтись пешком, велосипеда, к сожалению, у него еще нет. Ведь такая услуга ничего хорошего не сулит. Рано или поздно жди попрека за даровую поездку. После второй стопки палинки или третьего стакана вина люди начинают укорять друг друга даже в самых бескорыстных, казалось бы, поступках. Как правило, дорого обходятся одолжения, сделанные из хитрости, расчета и подхалимства. Но, с другой стороны, Кишу было бы стыдно перед остальными членами кооператива, если бы в бухгалтерскую книгу кооператива был внесен расход по оплате телеги, на которой, видите ли, его руководители ездили осматривать пшеницу.
Но Габор Киш так устроен, что из него слова не выжмешь, пока он все как следует не обдумает, а пока он размышлял, двое других успели принять решение. Договорились в половине четвертого утра быть всем в сборе на околице, у мельницы Маурера, откуда они и отправятся. Теперь уже не скажешь, что пойдешь пешком, — остальные двое обидятся, а они, кстати сказать, постарше его. Они могли бы подумать, что Габор Киш смотрит на них свысока да еще кичится: «Я, мол, человек насквозь социалистический, не вам чета». Это было бы некстати еще и потому, что сейчас, когда начали работать сообща, надо стараться сохранять мир, чтобы между членами кооператива не было раздоров. Если у тебя нет согласия дома, в собственном хозяйстве — это твое дело, но если в кооперативе нет единства, вся деревня будет смеяться. Ведь и супругам приходится в начале совместной жизни уступать друг другу, иначе им никогда не жить в согласии.
Поэтому Габор Киш смолчал, когда обсуждали вопрос о поездке, вернее, опоздал высказать свое мнение; поэтому утром он, как и остальные, пришел к мельнице и занял даровое место в чужой телеге. Ни к чему выставлять напоказ свою щепетильность, только врагов наживешь. Конечно, трудно сразу разобраться в таком деле, продумать все до конца, но из соображений, подсказанных опытом, Кишу не нравилась эта поездка.
Приехав на место, руководители кооператива сразу же убедились, что не так-то просто прийти к определенному решению. Все вокруг переливалось красками предурожайной поры. Ярко-зеленая кукуруза, блекло-зеленый картофель, бурая свекла рядом с молочно-желтым ячменем, белесая рожь, золотистая пшеница и зеленовато-желтый овес расцветили округу, в том числе и делянки единоличников.
На общественной ниве пшеница и та была разных оттенков в зависимости от того, кому эта земля принадлежала прежде, что на ней сеяли, в какие сроки она была удобрена, как и когда вспахана. Оттенки пшеницы на различных полосах словно рассказывали о их прежних хозяевах. На участке, в прошлом году еще частном, где хозяин провел лущение стерни или оставил землю под паром, колыхались уже золотисто-желтые колосья; на тех полосках, где прошлый год росла кукуруза и ее окапывали всего раза два, пшеница была еще зеленой, а там, где землю осенью вовсе не перепахивали, — блекло-зеленоватой и слабой.
Комиссия прошлась вдоль участков, осматривая и ощупывая колосья. Михай Шош в раздумье бурчал себе под нос:
— Зерно еще мягкое, молоко течет, кое-где уже желтое, а где еще зеленое… Яровая же вся подряд неспелая…
Он не знал, на что решиться. Будь эта пшеница его собственной, он бы повременил денек-другой, а то и недельку, потому что такой уж это злак — то сразу, в один-два дня, созреет, а то ждешь битую неделю, пока зазолотится.
— Нет, будь она моя, дал бы я ей еще постоять. Пшеницу надо убирать, когда захрустит на зубах, а эта, видите, еще мягкая, как тесто. Хороша та пшеница, — продолжал Шош, — которая не спеша желтеет. Она и сохраняется дольше, зерно у нее твердое, круглое. Хотя, к слову сказать, помню и такой случай: поле у меня было еще сплошь зеленым, а тут подул теплый ветер; через два дня иду и глазам не верю — все созрело. Скорее надо за косу браться, а то хлеб мой осыплется, и все-таки собрал я в ту пору с каждого хольда по двенадцать центнеров, — в раздумье говорил Шош, пальцы его растирали все новые и новые колосья, а Чапо тем временем украшал свою шляпу жгутиками из гибких стебельков.