«Что-что, а уж насчет бдительности неправда!» — мысленно защищался Михай Шош, ведь он только о том и думал, как бы избежать краж, оттого и не успевал наблюдать за всеми и как следует руководить работой. Но вслух он не мог, как говорится, ни вздохнуть, ни охнуть, не то что промолвить хоть слово в свое оправдание.
Наконец Габор Киш с трудом унял расходившихся крикунов. Он прикрикнул на Чири Боршоша и Янко Тота. Даже тракторист его поддержал.
— Замолчите же, говорят вам!
— Внимание, люди! — Шош в конце концов получил возможность говорить. — Признаюсь, товарищи, — начал он официальным тоном, — что я допустил много ошибок, и поэтому предлагаю выбрать другого, может, он будет более подходящим председателем, а я охотно откажусь.
Тут снова поднялся шум. Одни кричали: «Давно бы так!» Другие укоряли: «Поздно вспомнил, теперь убытков не оберешься!» Третьи одобряли: «Правильно, пусть председателем станет Габор Киш!»
— Подождите же, люди, — начал Габор Киш. — Давайте разберемся сначала в ошибках, а потом поговорим и об остальном. Надо обсудить, во-первых, вопрос о вчерашней растерянности во время бури, во-вторых, о краже, совершенной Чапо. Начнем с первого. И ребенку ясно, что дядя Михай поздно спохватился, но, и спохватившись, он дал маху: не обмолачивать надо было остатки, а поскорее сложить и прикрыть все так, чтобы стог не промок. Говорить об этом много не стану, каждый понимает, в чем причины беды. Но виноват в ней не один Михай Шош, а и мы все. Всякий заботился только о своем участке работы, не помогал другим, а потом, испугавшись дождя, все бросились врассыпную, а ведь от скирды нельзя было отходить, пока не закончили ее укладку и не укрыли брезентом. Мешки тоже нельзя было оставлять непокрытыми, даже если бы сам черт с неба свалился. Скирдовальщики обязаны были помочь подавальщикам и грузчикам. Первая забота всегда должна быть о машине и о скирдах, потому что, если только машина и хлеб останутся сухими, можно будет продолжать работу сразу. Солому надо было увязывать по частям и заранее, а не в последнюю минуту, когда буря уже над головой. Веревки следует плести из мокрой соломы, никогда не давать им до конца просыхать, хранить их в сыром месте, тогда бечева выдержит любой ветер. Из ржаной соломы можно свить такую крепкую веревку, что на ней хоть вешайся, если жизнь надоела. Разве можно бросать машину и разбегаться куда глаза глядят, как цыплята, только потому, что дует ветер, льет дождь и сверкает молния? Ведь скирды, зерно, молотилка, трактор, солома — все здесь принадлежит теперь не господам, а каждому из нас и всем нам. Прежде, когда все это было господское, мы работали по обязанности, из-под палки. Если же принадлежало нам, мы болели за него душой, так как знали, что оно наше. Теперь, когда все здесь — собственность кооператива, мы должны помнить, что в общем есть доля и каждого из нас. Наше, значит — мое. В нем и наш труд, и наш хлеб, и наша одежда, и жилище, и все-все остальное. Пусть каждый поймет это хорошенько, иначе у нас будет не кооператив, а стадо, которое разбредается, если пастух не следит за ним…
— Верно, верно! — поддержали присутствующие и даже те, которым было стыдно поднять голову, и те, кто честно выполнял свой долг, как, например, Чири Боршош, гордо поглядывавший вокруг: ну, я же вам говорил!
— Что же касается Чапо, — продолжал Габор Киш, — тут последнее слово скажем не мы. Дело будет обсуждаться на правлении кооператива и в партийной ячейке. И только на общем собрании будет вынесено окончательное решение, где все можно будет записать в протокол. Но ничто не мешает нам потребовать, чтобы ноги Чапо здесь больше не было. Пусть сидит и ждет решения кооператива и партии.
Кто-то прервал речь Габора:
— А кто же будет председателем? Кто будет теперь подавать снопы в машину? И кто оплатит убытки?
В ответ раздались общие возгласы:
— Председателем выберем Габора Киша!
И даже девушки, которые обычно в таких случаях не подавали голоса, а только с обычным женским любопытством прислушивались и приглядывались ко всему, что потом можно было бы рассказать дома, в деревне, даже они поддержали:
— Дядя Габор! Вот кто нам подходит!
Вместо Чапо на молотилку договорились поставить Лайоша Боршоша, но о втором подавальщике пришлось призадуматься. Никто не знал, кого предложить. Старик Тот сказал: