Одним словом, старый Бачо не упускал случая заглянуть в батрацкий котелок. Но совсем не с той целью, с какой делал это некий французский король, пожелавший видеть в каждом крестьянском горшке по воскресеньям курицу, а с целью как раз обратной — нет ли в этом горшке чего-нибудь запретного, вроде молоденького кролика или куренка, тайком собранных под яслями яичек или взятых у хозяина в долю на откорм индюшек, гусей, а то, гляди, поросенка либо барашка. Бачо был овчаром и знал, что иная овца приносит по два, а иногда и по три ягненка.
Не забывал он и кухни батрацких жен. Нет-нет да и заглянет туда, приподнимет крышку над кастрюлей и полюбопытствует, разумеется, из самых добрых побуждений, — чем это потчуют бабы рабочего человека? Поэтому-то, прежде чем стянуть что-нибудь у хозяина Бачо себе на харчи, нужно было трижды подумать, ведь заранее не предусмотришь, когда именно старик сунет нос в твой котелок.
По всем этим причинам, да и по многим другим, распространяться о которых здесь не место (ведь мы собираемся вести речь не о Бачо-Келемене и его отпрысках, а об их старшем батраке Габоре Барна), старый Бачо сделался человеком известным, и не только среди своих односельчан, но и во всех окрестных хуторах и селах и, пожалуй, даже во всем комитате. И не только среди бедняков, но и среди людей состоятельных.
И нужно признать, слава эта была скорей доброй, чем дурной. Хозяева диву давались и считали Бачо хитрецом, пронырой и удачником, но если они даже и посмеивались иной раз над чудаковатым пастухом, то без всякого злорадства. Что же до бедняков, то они ценили в Бачо то, о чем уже говорилось, а если и бывали порой на него сердиты, когда он заставлял их работать от зари до зари или заглядывал в их котелки, то охотно прощали ему этот грех за то, что он не гнушался отведать их еды. Прощали ему еще и за то, что Бачо всегда умел найти нужное словцо, когда речь заходила о дополнительной работе. «А ну, ребятушки, раз-два, и дело с концом!» — И с этими словами сам брался за работу, хоть и говорят в народе, что пастуху коса не с руки.
Так вот и получалось, что за ту же, а иногда и меньшую плату люди трудились у него куда больше, чем у других хозяев, и ежели нужно было что-то делать — хлеб ли убирать, сено ли косить, мешки таскать или стога метать, — они не поглядывали на солнце, высоко оно или низко. А Бачо не почитал для себя за ущерб заколоть для своих батраков две-три слабенькие овечки (которые и так бы околели — уж он-то, как старый овчар, мог сказать это наверняка). Из овечек получался такой роскошный ужин, что люди долго потом вспоминали о нем. Да заодно и хозяина добрым словом поминали.
Из всех этих добрых, веселых и полезных дедовских традиций Эндре Келемен унаследовал лишь стремление выжать из своих работников семь потов, жадность к труду (разумеется, чужому!), а также полное равнодушие к положению дневного светила. Во всех настоящих, то есть дворянских, поместьях в те времена установился неписаный закон, по которому работа продолжалась с восхода солнца до заката. Скрылось солнышко — и люди бросали на землю или вскидывали на плечо свой нехитрый инструмент, сколько бы еще ни оставалось работы и какой бы неотложной она ни была. Если хозяин живет по закону «не откладывай до завтра того, что можешь сделать сегодня», то батрак предпочитает другой — «завтра тоже день будет» — и для хозяйских дел, и для собственной натруженной спины.
В ту пору железнодорожники уже работали с шести утра до шести вечера, а заводские рабочие имели даже восьмичасовой рабочий день. Одни только деревенские богатеи да Бачо-Келемены упорно не желали отступаться от заведенного порядка: работать от зари дотемна. Но у деревенских богатеев батраки жили на хозяйских харчах, им не нужно было после работы варить себе похлебку или жарить сало, да и в поле бок о бок с ними работал сам хозяин или его сыновья и зятья. У Келеменов же из хозяйской семьи в поле уже не работал никто, да и харчей тоже не давали. Паршивого барашка и того не пришлет Эндре Келемен своим батракам в подарок, как это делал его хитрый и умный дед, а ежели и пришлет, то по весу, и потом — как это заведено у настоящих помещиков — или из заработка вычтет, или отработать заставит. Вот и выходит, что из крестьянских обычаев Келемены сохранили лишь те, что были им полезны, а из барских привычек переняли опять-таки лишь те, что были им выгодны. Что же до дедовского обычая резать слабых овец, не дожидаясь их кончины, и угощать своих людей в награду за усердие, то господин Эндре счел разумным унаследовать лишь первую часть этого обычая, отказавшись от второй.