Отныне Габор Барна должен был быть на высоте положения перед селом, перед всей страной, да и перед батраками в грязь лицом не ударить. Созовет он, бывало, народ на сходку, толкует, толкует, что вот, мол, о том нужно подумать, то нужно решить сообща, по-демократически, — все напрасно. Люди отмалчивались либо говорили:
— Ты знаешь, вот ты и решай!
А за спиной его тем временем шушукались: «Эко заважничал наш Габор, всем-то он командовать хочет! Дайте срок, самого господина Эндре перещеголяет». И тут же начинали возмущаться: «Нам он не приказчик, на то и свобода, чтоб каждый мог делать, что ему хочется. Покомандовали нами, хватит».
Но того, что хотелось батракам — не всем, правда, а ветрогонам, — допустить было никак нельзя. Им хотелось, например, поделить без остатка все, что хранилось в амбарах и закромах. «Все, что осталось тут, все наше!» Но Габор этого не разрешил и при дележе сохранил на складе часть зерна для посева и сдачи государству. Кто-кто, а уж он-то знал, что, когда зайдет речь о государственных поставках, этак будет куда лучше, нежели потом собирать по людям. Легче зуб выдернуть, чем хлеб из своего закрома отдать. Кроме того, и крестьянам из села полагалось кое-что из земли, скота и прочего добра — они ведь тоже бедняки и тоже работали на жатве за долю в урожае.
Батраки, однако, были ненасытны: ведь они еще никогда в жизни ничего не имели. Дележ хозяйского добра был для них «общественным делом», «политикой», а поскольку смотреть вперед они пока еще не умели, то по хутору пополз слушок, будто Габор Барна держит зерно на складе, рассчитывая поживиться им: ключи-то ведь у него. Поверить же в то, что он с ключами в кармане не берет себе ни зернышка, батраки были просто не в состоянии.
Все эти сплетни доходили и до Габора Барна, главным образом через жену. Соседки нет-нет, да и кольнут:
— Слыхала, соседушка, что про вас негодница Юльча Варга рассказывает? Будто бы в хлебном амбаре на рассвете, значит, огонек приметили!
Говорили об этом весьма осторожно, обычно передавали как чьи-то слова. Но был однажды и такой случай: одна из женщин присмотрела себе на дрова оконную раму из господского дома. Однако Габор не разрешил взять ее. Тогда обиженная женщина кинулась к жене Габора и в сердцах выпалила ей то, чего не отважилась сказать ее мужу: это что же? Вам, значит, можно, а другим нельзя?
Был и такой случай, когда старая Жигаи, и прежде ненавидевшая Габора за то, что он, а не ее муж стал старшим батраком, хотя они, Жигаи, дольше других на хуторе жили, крикнула Габору:
— Глядите, люди добрые, и этот тоже реакционером стал. Недаром, видно, всю жизнь другими командовать любил!
Сплетни обижали Габора Барна до глубины души, а поскольку он еще не имел опыта и не умел пропускать мимо ушей такие вещи, то, огорчившись не на шутку, созвал хуторян на сходку. Но когда он прямо сказал собравшимся в бывшем господском доме батракам, какие грязные слухи о нем распускают, и доказал при всем честном народе, что во всем этом нет ни капли правды, то поддержать обвинение желающих не нашлось. Напротив, все, в том числе и любители сплетен, в один голос обрушились на «скверную бабу», осмелившуюся «этакое выдумать».
Однако для такого человека, как Габор Барна, который, как говорят, работал не за страх, а за совесть и зорко стоял на страже общественных интересов (даже среди ночи часто можно было встретить Габора, обходившего хутор, видеть, как он попыхивает своей трубкой; ведь Габор знал, что жулики еще не перевелись, — то и дело чего-нибудь недосчитывались), одних слов было недостаточно. Он заявил, что слагает с себя свои обязанности.
— Будет с меня, выбирайте другого! Пусть попробует с мое, да и вы его испытаете.
Но люди не согласились и другого выбирать не стали. Так и разошлись, ничего не решив. Батраки в то время еще не умели даже организоваться и не были способны создать оппозицию — у них не было вожака. Их оппозиция, их враг таились в их душах, в их рабских душах. Они не выбрали другого взамен Габора потому, что никто не посмел стать на его место.
Тогда Габор пошел в село, к Габору Кишу. Ему он мог излить душу. Поведав Кишу свои обиды, Габор попросил у него совета. Как быть? Дальше так продолжаться не может. Он не в силах больше терпеть клевету и незаслуженные упреки; он, Габор Барна, никогда еще ничего не украл, даже у хозяина. Он не лодырь и своими руками всегда себе кусок хлеба заработает, не нужно ему ни должностей, ни почета.