В трудах и заботах — ему приходилось и исполнять свою должность, и оставаться главой семьи — дядюшка Иштван в качестве объективного арбитра выслушал на своем веку великое множество споров и раздоров, в которых обе стороны творят и говорят неразумное. Нигде, как перед лицом власти, так не перепутываются добро и зло, правда и кривда, заведомое лукавство и сиюминутная откровенность, так что, чтобы разобраться, одной сообразительности и знания жизни мало, нужно обладать еще интуицией.
И такой интуицией дядюшка Иштван обладал. Разводящихся супругов, враждующих соседей, непримиримых соперников, завистливых братьев, детей, бунтующих против своих родителей-тиранов, родителей, сетующих на своих неблагодарных детей, мелких честолюбцев, жаждущих власти, взбалмошных, прожженных, и вместе с тем наивных «изобретателей», отрицающих все на свете упрямцев и согласных со всем на свете подхалимов — всех повидал дядюшка Иштван на своем веку. У него выработалось то особое чутье на людей, с помощью которого он тотчас определял, где собака зарыта, но до поры до времени помалкивал. Поди знай, как оно повернется, не всегда ведь правда торжествует, да и сам он не святой, может ошибиться.
Когда заезжий Аполлон, то бишь высокий гость, уезжал со двора, тетушка Эржебет, собирая со стола посуду, всякий раз вставляла словечко: «Уж очень на мошенника похож», или «Хлыщеват, голубчик, вертопрах какой-то», а то: «Экая пустышка, ты и то больше его знаешь» (такая похвала хуже крапивы), или еще что-нибудь в этом роде. Дядюшка Иштван иной раз находил ее наблюдения правильными, «гляди, какая глазастая у меня Эржи», но, как правило, отмалчивался или неопределенно хмыкал, так что это «хм» можно было принять и за согласие. Его притомившиеся душа и сердце жаждали мира и покоя, стоит ли спорить из-за пустяков? Кроме того, он уже знал из опыта, что иной человек кажется лучше, а другой хуже, чем есть на самом деле. А тут еще наблюдения тетушки Эржебет, которая, кстати говоря, при госте никогда не присядет к столу. Иногда наблюдения ее бывали удивительно метки, а иногда предвзяты и ошибочны. Если гость с первого взгляда не нравился ей, она окружала его лицемерной любезностью (если бы знал об этом заезжий Аполлон!), но, если он сразу располагал ее к себе, старушка готова была душу за него отдать, даже если он оказывался дьяволом в образе человека.
Дядюшка Иштван все это видел и не очень-то одобрял. Сам он старался обходиться с каждым по справедливости, а поэтому ограничивался молчанием и загадочной улыбкой.
Кое-когда ему доставалось за это на орехи, особенно если тетушка Эржебет ошибалась в своих суждениях и ей приходилось со стыдом признаваться в ошибке и перед собой, и перед своим прозорливым мужем.
«Экий ты лукавый старикашка, Иштван Йожа!»
Правда, вслух такие признания никогда не произносились. Тетушка Эржи прожила жизнь в любви и уважении к мужу, а это превыше всего, и укоренившаяся привычка подлаживаться к дядюшке Иштвану, смотреть на него снизу вверх удерживала ее от подобных высказываний. Только теперь, с тех пор как ее плоть и кровь начинают остывать понемногу, она осмеливается бунтовать. Теперь ей не надо беспокоиться и за детей — как, мол, я их прокормлю, если оттолкну от себя их отца. Ведь заповедь: «Жена да убоится мужа своего» слагается из многих причин.
А дядюшка Иштван превосходно изучил и логику тетушки Эржебет, и то, что стоит за этой логикой, что диктуют ей старческие немочи и усталая душа. Но любовь не терпит тирании, а если бы даже и терпела, он все равно не мог бы этим воспользоваться, потому что…