Поскольку у дядюшки Иштвана давно уже отлегло от сердца, а увлеченная своим делом тетушка Эржебет тоже не проявляла признаков воинственности, утреннее недоразумение куда-то отодвинулось, ведь с тех пор произошло так много всяких событий. И слова дядюшки Иштвана прозвучали просто и естественно:
— Отменный был дождик, мать, земля на целых полтора вершка пропиталась! Мы мерили в палисаднике возле сельсовета…
Лиха беда начало, остальное уже легче. Они сели ужинать, а это хороший повод продолжить беседу. Можно похвалить сало — как вкусно, мол, поджарены шкварки, воздать должное хрустящей на зубах паприке, сочным помидорам, сказать и о том, как приятно сейчас выпить чашечку чаю.
— Умаялся я, мать, как пес. Что поделаешь, не для меня уже такая работа…
Тетушка Эржебет давно твердит ему то же самое, со стороны-то лучше видно, как усыхает и съеживается дядюшка Иштван, день ото дня становится словно все меньше ростом… Ой, нет ли у него какой-нибудь серьезной болезни? Говорят, если у человека рак, он долго не замечает своей хвори. Когда в женском сердце гаснет былая любовь, ее место занимают сострадание и милосердие, которые так свойственны женской натуре. «Бедный мой старичок… Здесь болит, там болит… Надо о нем позаботиться».
И тетушка Эржи, которой этот день тоже показался непомерно длинным (бедный старик, измучился, наверное, сегодня, он ведь такой чувствительный!), завела привычный вечерний разговор. Рассказала о том, что делали и как вели себя куры, утки, собака, когда неожиданно разразилась гроза, и только потом, уже приготавливая ко сну постели, как бы невзначай, без всякого вызова, не то что утром, сказала:
— Опять Роза была. Как дождь перестал, забежала на минутку, но не стала тебя дожидаться, домой торопилась, мужа встречать. Йошка как с утра в кооператив ушел… Говорит, ждет ребенка, по всем признакам так выходит…
— Что же, мать, раз выходит, значит, так тому и быть положено…
И Филемон с Бавкидой, то бишь Иштван Йожа и тетушка Эржебет, мирно отходят ко сну.
1962
Перевод Ю. Шишмонина.
Дурная жена
Повесть
1
До своего переезда в Будапешт и поступления на завод Йожеф Майорош работал в родном селе подмастерьем в кузнице господина Синчака, что стояла в самом конце улицы Сент-Миклош.
Господин Синчак знаменитый мастер, а кузница его и того знаменитее: она существует с незапамятных времен и только название свое меняет по фамилии владельца. Обычно пожилые сельчане еще долго называют ее по имени прежнего хозяина, даже если там уже несколько лет как водворился новый мастер. Кузницу Синчака тоже долгое время величали «кузницей Дару», и только молодежь, которая никогда этого Михая Дару не видела, перекрестила ее по фамилии нового владельца, да и то лет через пятнадцать после того, как Синчак стал ее хозяином.
А случилось это вот как: Синчак, много лет проработав у Михая Дару подручным, породнился наконец с хозяевами — женился на их дочери, а когда старик умер, то получил в наследство и его кузницу.
Итак, кузница Синчака — заведение знаменитое (насколько вообще может быть знаменитой кузница), по крайней мере, на своем конце села, потому что на противоположном конце находится другая, тоже не менее знаменитая — кузница Секе Тота. А в центре села имеются и такие мастерские, где выполняют работы посложнее кузнечной. Господин Бабинский, например, имеет дело и с тракторами и с молотилками, он еще известней и, уж понятно, не считается простым ремесленником. Что до кузницы Синчака, то тут покамест зарабатывают хлеб своими руками; труд здесь простой и тяжелый, на хозяина не работает ни молотилка, ни сверлильный или токарный станок, здесь главный инструмент — молот и клещи, основной материал — железный лом, а вся техника — кузнечные мехи.
Тот, кто здесь трудится, должен выучиться делать все быстро и ловко, — и не только выучиться, но и привыкнуть. Добрая слава синчаковской кузни среди крестьян на том и держится, что работают у него быстро, а если есть в том нужда, то и ночью. И крестьяне охотно идут к господину Синчаку, зная, что в срочной поделке здесь никогда не откажут. Они и сами-то привыкли мало спать, но сколько раз, бывало, переворачиваясь на другой бок, иной пробормочет сквозь сон: