Так Йожи Майорош нашел новую родину.
Национализация завода и введение сдельной оплаты произвели переворот в жизни рабочих, в том числе и в жизни Йожи. Правда, он и раньше работал усердно и много, но ему не раз приходилось ловить косые взгляды кое-кого из товарищей по работе, когда он, новичок, вчерашний сельский кузнец, собирал за день на одну-две бороны или плуга больше, чем старые заводские рабочие. Для него же такая работа была детской забавой. Ведь еще в селе он до тонкости изучил эти хитрые орудия, и операции по сборке давались ему так легко, что, не желая казаться «дешевым Яношем», который норовит выслужиться перед начальством, он должен был сдерживать себя.
Но Йожи просто приятно было видеть, как из-под его рук выходит стройный ряд новеньких плугов, борон, сеялок! И поскольку на заводе он тоже не тратил времени даром — не задерживаясь ни в углу цеха, где собирались его коллеги поспорить о политике, ни в укромных местечках, где шептались бывшие нилашисты и те, кто всегда и всем недоволен, — Йожи нередко ловил себя на том, что вот опять собрал сеялок больше, чем другие. Не то чтобы его не интересовала политика, напротив. Йожи сам чувствовал, что в голове у него туман, что он даже не понимает смысла слов, какие приходится постоянно слышать вокруг, и он упорно учился и читал, едва выдавалась свободная минута. Однако вмешиваться в разговор своих более образованных товарищей по работе он никогда не решался, боясь, что не сумеет как следует выразить свою мысль и его поднимут на смех. Кроме того, — Йожи впитал это с детства, — начав какое-нибудь дело, он не мог уже от него оторваться, недоделанная работа влекла к себе, глаза и руки сами тянулись к ней.
Но как только заводы и фабрики перешли к государству, усердие в труде, которое прежде считалось чуть ли не грехом по отношению к товарищам, сделалось добродетелью, и Йожи дал себе волю в работе. Так он стал ударником, а потом и стахановцем, и вовсе не потому, что его захватила лихорадка одной из кампаний, а как-то естественно, без колебаний, без всякого усилия над собой, словно он всю жизнь к этому готовился.
Он еще не успел отведать вкуса славы и был искренне удивлен, поражен и испытал даже нечто вроде стыда, увидав свое имя на заводской доске Почета; а когда ему вручили премию и почетную грамоту ударника, Йожи и вовсе растерялся, хотя к этому времени работа день ото дня шла лучше, все спорилось у него в руках и невольно являлось желание: «А ну-ка, еще одну машину…» В старое время товарищи по заводу назвали бы ею за это предателем, что было бы ему так же непереносимо, как и многим другим рабочим — мастерам своего дела. Но теперь, оказывается, за такой труд полагалось не только больше денег, но и больше уважения. И не от одних лишь цеховых мастеров да заводского начальства, что, кстати, и не всегда приятно, но и от своих же товарищей, рядовых рабочих. Есть, правда, среди них и завистники, а кое-кто все еще считает его неотесанной деревенщиной, но большинство признает, что у него золотые руки и работает он чисто.
И Йожи, характер которого сложился еще в кузнице Синчака, уже не сдерживал себя и вкладывал в работу всю душу и умение. Ведь машины и инструменты влекли его к себе с малолетства. Еще подростком, батрача на нерадивого хозяина, чей ветхий инвентарь приходилось то и дело таскать в кузницу для починки, Йожи, если кузнец позволял, с наслаждением брался за молот и колотил по железу в свое удовольствие или сам затягивал болты на плуге или бороне. Даже в детские годы он всегда что-нибудь мастерил. Кто, как не он, снабдил самодельными коньками всех ребятишек с улицы Киш, заставив толстую, упрямую телеграфную проволоку служить лезвием конька и послушно лечь на деревянную колодку, выструганную из полена; кто, как не он, приделывал к концу гибких камышовых палок квадратные или шестигранные гайки, благодаря чему эти тонкие камышины превращались в грозное оружие.