Вот это-то убеждение — а годы солдатчины и плена лишь подтвердили его справедливость — и привез с собой Йожи на завод.
И в Будапеште на первых порах он жил именно так. В обед ел то, что можно было получить в заводской столовой, зато завтракал и ужинал по собственному, давно сложившемуся вкусу.
Выбирать Йожи особенно и не выбирал. Правда, и у Синчаков, и даже в бедном родительском доме ему доводилось есть сало получше, колбасу повкуснее и пожирнее, чем здесь, в городе, но, придерживаясь мнения: «Добрый желудок все переварит», он поначалу был доволен и тем, как его кормили в заводской столовой. Ведь если человек ставит перед собой большую цель — сделаться квалифицированным заводским рабочим, он не станет обращать внимания на всякие мелочи, даже если речь идет о собственном желудке.
Так продолжалось еще несколько месяцев, в течение которых Йожи каждый день завтракал или ужинал будапештской колбасой, — она могла называться и дебреценской и чабайской, как угодно, но вкус у нее всегда оставался будапештским. Наконец она до того ему надоела, что не только вида, но даже запаха ее он уже не мог выносить. И не потому, что так уж скверно она пахла, просто опротивела, и все!
Такая же участь постигла и корейку — сперва объеденье, а потом надоела до тошноты, — и толстую колбасу багрового цвета под названием «паризьер», и сардельки, и сосиски — одним словом, все изделия подобного сорта. Их можно есть только с горчицей или с хреном, а он никогда их не пробовал, потому что был воспитан на предрассудке, будто нет ничего на свете лучше вкуса чистого мяса и что лишь те специи хороши, которые его не отбивают, — соль, паприка, черный перец. Наконец в разговоре с товарищем Бенчиком Йожи как-то упомянул, что ему осточертела вся эта еда. Бенчик сказал, что так бывает со всяким, было и с ним в свое время. Все на свете приедается, кроме хлеба и кушаний, изготовленных руками родной матери. А потому Йожи неплохо было бы переменить стол, посоветовал товарищ Бенчик, — надо приобрести примус и готовить себе чай, кофе, покупать сыр, масло, вареные яйца, ягодный джем, рыбу, консервы, свежие фрукты, как другие городские рабочие. Разнообразие в еде тоже ведь дело немаловажное.
Мало-помалу Йожи усвоил привычку покупать себе каждый день свежий хлеб, а к чаю или кофе — свежие булочки и рожки. С детства он считал, что свежий хлеб хорош тем, что он свежий, а черствый тем, что он черствый: у него свой вкус, но вкус отменный. Свежевыпеченный деревенский хлеб по-особенному душист, в нем чувствуется тонкий аромат пшеницы и дрожжей; хороша его хрусткая корочка — она лучше всякого пирожного. В черством же хлебе предпочитают мякоть — теперь уж это не рыхлая масса, дрожжи делают ее рассыпчатой и придают на диво приятный вкус.
Но в Пеште черствый хлеб совсем не тот. Если свежий хлеб, вернее, примешанный к нему картофель, и здесь бывает душистым, а иногда неплох и на вкус, то черствый совсем безвкусен, и жуешь его, словно опилки. Разумеется, это знают только те, для кого хлеб есть хлеб насущный. Вскоре Йожи на собственном опыте убедился, что совсем не так уж глупы городские старожилы, которые каждое утро заглядывают в булочную.
Вдобавок, к этому времени он уже познал ту умственную усталость, которая овладевает человеком после длительных совещаний и собраний и не поддается врачеванию ни салом, ни колбасой. Тут уж не помогут ни пиво, ни вино: усталые нервы и ноющий желудок требуют другого, подкрепляющего напитка — кофе или чая.
Так Йожи оставил привычку запасаться провизией на несколько дней или на целую неделю вперед и стал изо дня в день наведываться к прилавку кооператива — к тому самому прилавку, за которым работала Ибойка Келлер.
Он видел ее каждый день и не мог не отметить, как опрятно, как аккуратно и чистенько одевается эта красивая, стройная девушка-продавщица. И Йожи сам не заметил, как начал заходить в магазин ежедневно уже только затем, чтобы взглянуть на Ибойку. Он был не прочь заглядывать туда и дважды, но утром, когда торопишься на работу, магазин всегда битком набит, а Йожи ничего не любит делать наспех. Теперь он стал покупать провизию небольшими порциями еще и потому, чтобы иметь случай и повод лишний раз и подольше поглядеть на Ибойку.
Время шло, и неожиданно для себя самого Йожи попал во власть того странного лихорадочного состояния, которое зовется любовью. Всякий раз при виде Ибойки он испытывал какое-то смущение, его охватывало желанное, но вместе с тем и мучительное волнение.