Когда и как начались эти семейные будни, никто из них не заметил. Йожи был поглощен работой на заводе, приходилось напрягать все силы, чтобы справиться с разными неполадками, которые вызывали то поднимавшая порой голову дороговизна, то неудачное введение новых норм или другие затруднения на производстве. Не мог же он, передовой рабочий-стахановец, рассуждать, как обыватель: я, мол, свое сделал, деньги получил, а что там творится на заводе и в стране — меня не касается.
Нередко Йожи оставался в цеху после смены на час-другой, а иногда и на вторую смену, если кто-нибудь из товарищей вдруг не выходил на работу. Он работал сейчас больше обычного еще и потому, что не хотел давать Ибойке повода для жалоб — пусть у них будет побольше денег, чтобы хватило и на домашние расходы, и на воспитание дочки, а кроме того, ему хотелось сдержать свое слово мужчины: освободить жену от службы. Он один сумеет заработать столько, чтобы хватило на жизнь всем троим!
О том, чем занимается и о чем думает жена, сидя дома, Йожи не размышлял. Он полагал, что дела у нее хватает: тут и ребенок, и хозяйство, и уборка квартиры, и топка печей, и магазин — словом, с утра до вечера хлопот не оберешься. А если Ибойка и улучит часок для отдыха, что ж, пусть отдохнет — дольше сохранится ее красота. Ведь тот, кто «молится» на свою жену, становится идолопоклонником.
Супружество всегда, даже в юношеских мечтах, казалось Йожи неким островом постоянства, и сейчас ему даже в голову не приходило, что жена его дома не находит себе места, скучает (а он ведь ей радиоприемник купил!), что ее тянет пройтись по улице, посидеть в кондитерской, побывать в кино или в театре. В самом деле, ведь муж у нее стахановец, его имя везде: и на страницах газет, и в радиопередачах; пусть он пока еще не первый из первых, не беда, — и ей тоже хочется вкусить от его славы. Ведь для того, кто всю жизнь копался, словно жук в куче, не надеясь, что станет когда-нибудь известен вне узкого круга своих знакомых, кто, следуя закону толпы, старался выпятить свою «индивидуальность» дешевыми, мелкотравчатыми приемами, для такого человека событие поистине огромное — слышать и видеть свое имя повсюду. Но Йожи, этот простофиля Йожи, ничего не замечает, он так мало заботится о своей славе вне завода, да и на заводе думает скорее о чести, чем о славе. Придя домой, он только и делает, что любуется своей дочкой Эвикой, возится с ней, играет; вместо того чтобы выходить «в общество», он хохочет, как глупый мальчишка, сунув свой палец в крохотную ручонку Эвики, и радуется, если дочка, которая пока еще лежит на спинке, но уже пытается двигаться, сесть и поглядеть, что делается в загадочном мире за сеткой кроватки, вдруг вцепится в отцовский палец, да так крепко, что Йожи поднимает ее с подушки, подставляя ей под спинку руку, чтобы не упала.
А потом — особенно, если Эвика куксится или капризничает, — он подхватит ее на руки, включит радиоприемник и ну с ней чардаш танцевать по комнате (правда, народную музыку тогда передавали по радио еще довольно редко). Вообще-то его не очень легко расшевелить на танцы, и это огорчает Ибойку — «наслаждаться жизнью», по ее понятиям, значит каждый день ходить на разные увеселения или вечером ужинать и танцевать в ресторане.
Но Йожи, счастливого отца, дождавшегося наконец первенца, не так легко выманить из дома, где у него теперь два сокровища — Ибойка и Эвика: он никак не может насытиться своим домашним счастьем.
Яслей поблизости пока не было, и Ибойка с трудом выбиралась из четырех стен — разве что приходила бабушка или дочка спала. За это время она едва поспевала сбегать в магазин или заглянуть на рынок, но ненадолго — нужно спешить домой. Конечно, когда Йожи был свободен, он охотно делал все, что нужно: и в магазин сбегает, и за новой соской для Эвики, и за детской клеенкой, и по другим хозяйственным надобностям, но он ведь редко бывает дома. Более того, в дни, когда Йожи работал в вечернюю смену, он старался дать Ибойке возможность подремать утром подольше: ей, бедняжке, так мало приходится спать из-за Эвики! Тихонько, чтобы не разбудить жену, он вставал с постели и — хотя таких порядков он не видел ни в отцовском доме, ни у Синчаков — сам готовил завтрак и приносил Ибойке в постель кофе с молоком или чай с необычайно вкусными гренками, поджаренными на утином сале (это сало прислала мать Йожи в знак того, что родня не держит зла против снохи, особенно с тех пор, как у нее родился ребенок, хотя они и считают эту барыньку чужой).