И Андраш Тёрёк доложил управляющему, что считает Данко человеком подходящим. Лет ему уже за пятьдесят, в армию его едва ли возьмут — на правой руке трех пальцев недостает, соломорезкой отхватило, но косу с вилами он держит еще крепко, а кнутовище и подавно.
Управляющий, выслушав Тёрёка, ответил:
— Что ж, Тёрёк, дело ваше. Только глядите, чтоб жуликом не оказался. Вы ведь знаете, хозяин воровства не потерпит…
Тёрёк отправился к Данко. Тот в это время метал стог и, подхватывая вилами вороха выбрасываемой молотилкой соломы, ловко укладывал ее себе под ноги.
— Эй, послушай-ка, Янош! (Всем, кто был моложе его годами, Тёрёк говорил «ты».) Есть к тебе разговор: шел бы ты к нам в батраки. Зачем тебе таскаться с котомкой с хутора на хутор, когда ты можешь иметь постоянное место. Иди пока на месяц, а потом, ежели понравится, и на весь год. Поверь моему слову, сейчас в батраках жить — дело стоящее. Харчи обеспечены, это тебе не по карточкам получать. Живность тоже нынче в цене; поросенка, куренка продашь — и тут неплохие деньги, не то что до войны…
Янош Данко не проронил в ответ ни слова, лишь мельком взглянул на Тёрёка и снова принялся ворошить солому — за короткую паузу под элеватором выросла большая куча. Ясно, приказчик явился сюда проверить, укладывается ли кормовая солома в стог как следует, чтобы дождь ее не промочил. И Янош Данко старался получше выполнить свою работу. Хозяин говорит — ну и пусть его говорит, а работник знай свое дело, не зевай.
— Подумай, Янош, — продолжал приказчик, — детей у тебя куча, двое-трое могут к нам на постоянную работу пойти — полных три пайка да столько же участков под кукурузу получат. Остальные ребята будут на поденщину ходить — работы у нас хоть отбавляй и зимой и летом. А потом, в случае призыва… Хозяин наш, сам знаешь, как-никак офицер, в интендантстве служит… У нас не так-то легко взять человека на военные работы, не то что из села… Дам я тебе три пары добрых быков, тех, что были у Балинта Шипеки. Бедняга сейчас где-то на Восточном фронте…
Слова Тёрёка заставили Данко задуматься: предложение приказчика и впрямь заманчиво. Но торопиться не следует.
— Что же… Но надо потолковать.
— С кем?
— С женой. Вдруг она не пожелает перебираться на хутор.
— Э-э, — отмахнулся Тёрёк. — Что такое жена? Куда ты, туда и она… Хороши мы будем, если нами жены командовать начнут.
Это, конечно, было со стороны Данко лишь уловкой, чтобы выиграть время и обдумать предложение со всех сторон.
Продолжая укладывать солому, Данко размышлял о своей жизни. Прожил он на свете пятьдесят лет и ничего не нажил, только кучу детей. В голодные тридцатые годы он продал свой домишко, а деньги, вернее, те крохи, которые остались после уплаты всех долгов и налогов, они прожили. С тех пор начались мытарства — месяц здесь, два там, а с таким семейством это же чистое наказание. Да… Здесь же, на хуторе, будет хоть крыша над головой, кукурузный участок, свинью завести можно, вдруг и в самом деле удастся на старости лет еще раз купить домик в Депшоре или самому построить его в Уйтелепе…
А если нет? Ведь он, Данко, уже дважды за свою жизнь нанимался в батраки и оба раза возвращался домой ни с чем. Бедняк остается бедняком, нигде нет ему счастья. Даже скотина и та дохла у Данко.
Но теперь? Может, действительно, приказчик прав, дела пойдут лучше и не надо будет скитаться с котомкой от одного хозяина к другому.
Однако главное даже не в этом. А в том, что последним летом Данко впервые по-настоящему почувствовал, что силы у него уже не те. Молодежь на войне, тяжелую работу приходится делать старикам, жир по карточкам, а растительное масло сил не прибавляет.
Летом, в разгар уборки, Янош понял, что уже не может без устали махать косой, как прежде.
Особенно если попадалось много сорняка или полегшая пшеница. Не хватало воздуха, слабели руки. На молотьбе часто приходилось подставлять спину под мешок с зерном. Избежать этого было нельзя, потому что молодых парной уже не осталось, да и сам Данко никак не хотел поверить, что ему теперь не под силу такая работа. И он о трудом таскал мешки, пока однажды что-то хрустнуло у него в пояснице. После этого спина долго ныла, два-три дня он не мог наклониться, и стоило ему поднять на вилы охапку сена побольше, как поясницу пронизывала острая боль. Когда старший сын Яни жил дома, то, если нужно было приниматься за мешки, он говорил, бывало:
— Отойдите, отец, дайте-ка я.
Но Янко теперь нет — угнали его на войну.
Износился Янош и постарел, беготня и работа взапуски ему уже невмоготу. Только широкие крепкие кости да грубые, узловатые мышцы, выпирающие под высохшей, смуглой кожей, вот и все, что осталось от былой силы.