И Янош Данко, как все стареющие крестьяне, когда чувствуют, что уже не могут работать повсюду, как прежде, и не в силах тягаться с молодыми, старался восполнить недостаток сил размеренностью движений, кропотливостью и прилежанием. Хоть и мудра поговорка «не силой бери, а умением», человек только тогда начинает по-настоящему постигать ее мудрость и ей следовать, когда уж немного остается у него сил, и эта мудрость оказывается для него бесполезной, — хозяину подавай только силу, а разум он и свой к ней приложит.
Чувствовал Данко еще, что и его желудок, луженый батрацкий желудок, тоже начинает сдавать. Желудок, который когда-то перемалывал все, что в него попадало — будь то кукурузная каша, ячменные галушки, прогорклое сало с кожей, полусырая баранина или бычья требуха, гнилой арбуз, недозревшее яблоко или недоваренный молодой кукурузный початок — этот желудок теперь то и дело давал о себе знать. Часто вдруг поднималась боль, начинались колики, а в чем дело, Данко никак не мог установить. Летом, если не было перцовой водки, он врачевал себя репчатым луком. Иногда помогало, иногда нет, но так или иначе хворь отнимала силы — во время приступа он с трудом волочил ноги, руки у него тряслись, и не то что мешок с пшеницей, а даже жердь или сноп соломы становились для него непомерно тяжелыми. А о тачке с землей нечего было и думать — он то и дело присаживался отдохнуть.
«А здесь все полегче будет, — продолжал размышлять Данко над предложением приказчика, — за плугом ли ходить, быков ли погонять, глядишь, и на телегу подсесть можно. Есть ведь люди и послабее меня, а полную плату у барина получают, выходит, справляются. Ведь вовсе не обязательно мешки таскать, можно и при быках находиться». В субботу вечером, вернувшись домой, он сказал своей жене Шари:
— Иду к Чатари в батраки…
Шари, которая имела обыкновение перечить мужу всегда и во всем, не изменила себе и на этот раз.
— Иди, да только без меня. На черта мне сдался твой Чатари вместе с его быками и грязными бараками? По четыре семьи в одной дыре живут…
Данко обвел взглядом стены затхлой, покосившейвя лачуги, которую они снимали за пять центнеров пшеницы в год, и сказал:
— Может, тебе жаль расстаться с этими хоромами? Такие и у Чатари найдутся!..
Больше об этом Данко речи не заводил. До поры до времени. Пусть все идет своим чередом, там видно будет. Для начала он пошел на месяц, поглядеть, что из этого получится.
А за этот месяц, что Янош работал в имении, тяжкая забота о том, чем бы наполнить котомку мужа-поденщика, уходившего из дома на неделю, свалилась с плеч Шари — ведь батракам-месячникам кое-что перепадает. Потолковав с соседками и со знакомыми, Шари смирилась с мыслью о переезде и перебралась на хутор даже охотно, с надеждой в душе. Ведь в селе бедняку все выдают по карточкам, даже хлеб, если он не заработал себе достаточно до нового урожая. Старший сын Янко уже в солдатах, других двоих в левенте гонят, так что и в самом деле лучше на хутор переселиться, там за работу по договору платят, глядишь, и ребятишки тоже заработают малую толику, а барин хоть и рядом, зато власти подальше, нынче, когда идет война, бедному человеку от властей покоя нет. И в душе Шари еще раз затеплилась давнишняя, столько раз уже терпевшая крах надежда, — а вдруг и в самом деле удастся на старости лет скопить кое-что и обзавестись собственным углом.
Здесь, на хуторе Чатари, и застало Данко освобождение. Господа бежали, бежал управляющий, уехал учитель с семейством, военнопленные поляки разбрелись кто куда, и на хуторе из начальства, если не считать Андраша Тёрёка, приказчика, ключника господина Пигницкого и главного механика господина Сладека, не осталось никого.
Зиму зимовали так же, как и на других хуторах. Урожай сорок четвертого года был обильным, его хватило на прокорм той малочисленной скотинки, которую не успели забрать бежавшие без оглядки баре и фашистские войска. Крупный рогатый скот угнали на запад, овец тоже, лучших коней и волов постигла такая же участь. Свиней покололи, побросали на грузовики и увезли. На хуторе остались лишь хромые, больные и загнанные животные да те, которых позднее, уже после прихода русских, пригнали назад вернувшиеся домой с запада батраки.
В эту зиму, как и прежде, ключник с приказчиком выдавали корм для скотины и отвешивали харчи людям с той, правда, разницей, что нынче они стали куда щедрее. Батраки, жившие на хуторе, редко заглядывали в село — оно было далеко, — но всякий раз возвращались оттуда с одними и теми же вестями: жить начнем по-новому, миру бар и господ конец. В селе уже существовал Национальный комитет, была создана ячейка коммунистической партии, но здесь, на хуторе, не находилось никого, кто взялся бы за перестройку старых порядков. Единственным человеком, который мог бы что-нибудь предпринять, был, пожалуй, Пигницкий, ведь он в свое время даже газету выписывал. Беда только, что газета была нилашистской, и теперь господин Пигницкий дрожал, как бы чего не вышло. Правда, позднее, после Сталинградской битвы, он постарался искупить свою ошибку тем, что стал слушать английское радио и распространять «панические» слухи, которые, собственно, вовсе и не были паническими, так их называли только господа, но, как бы там ни было, он считал более для себя благоразумным до поры до времени оставаться в тени.