Итак, Данко со своим семейством стал работать на поле у Андраша Тёрёка — убирал кукурузу, копал картофель, окапывал свеклу. Все бы ничего, беда только, что у других батраков тоже не было тягла, они тоже охотно брались за чужую лопату и мотыгу, и на долю семьи Данко досталось не так-то много. Но этим дело не кончилось. Андрашу Тёрёку, как члену комитета по разделу земли, было известно, что из отошедшей крестьянам помещичьей земли оставлен нераздельный резерв. Этот резерв предназначался частично для тех, кто еще не вернулся из плена, а также для приусадебных участков, когда новые хозяева начнут строиться; те, у кого хватало сил, тягла, смелости и, главное, нахальства, могли до той поры брать эти земли в аренду.
А поскольку у Андраша Тёрёка всего этого было не занимать стать, он и пробрался в арендаторы. Получилось, что пахотной земли у него прибавилось, и перепашка участков работавших на него батраков само собой отодвинулась на задний план. Не могли же они, в самом деле, требовать, чтобы он, Андраш Тёрёк, пахал сначала им, а потом себе? Ноябрь уже близился к концу, когда Данко, то увязая в грязи, то ковыряя плугом мерзлоту, кое-как вспахал и засеял себе наконец два хольда под пшеницу. Остальные шесть Андраш Тёрёк пахать не стал, хотя, собственно говоря, ему-то самому вовсе не нужно было ходить за плугом; он никогда еще в жизни сам не работал, а потому постарался избежать этого и сейчас, благо в помощниках недостатка не было, нашлось кому волов погонять. Но, поскольку Данко с семейством отработал у него лишь за два хольда пахоты, Тёрёк уклонился от своего обещания. Пахать в кредит ни для Данко, ни для кого другого он не собирался.
Правда, семян у Данко все равно больше не было. Правительство хотя и прислало кое-какие фонды в помощь новым хозяевам, но сюда, на хутор, эта помощь не дошла — расхватали в селе. Данко с великой охотой засеял бы еще хотя бы хольда два, пусть даже за счет хлеба, предназначенного на еду. Перебились бы как-нибудь на кукурузе, на фасоли с картошкой, ведь не в первый раз. Но что поделаешь, Андраш Тёрёк бросил его на произвол судьбы, и на три четверти земля Данко так и осталась невспаханной. А как хорошо было бы запахать все! Поля кругом, особенно те, что стояли под паром, ждали глубокой осенней вспашки, от которой сгибли бы все мыши и сдобрилась бы запущенная земля. Но денег у Данко не было, а ссуда, выделенная государством, сюда, в эту глушь, тоже не дошла: в то время слишком много было голодных и неимущих на ее пути. Вот так вышло, что Янош Данко, как и прежде, снова оказался последним из последних, один на один со своей судьбой.
На хуторе время от времени появлялись агитаторы — скоро должны были начаться выборы в Национальное собрание — и созывали народ на сходки. Хуторяне шли, с одинаковой охотой слушали и коммунистов, и социал-демократов, и ораторов от крестьянской партии. Если митинг проходил в селе и дорога была хорошая, кое-кто из батраков отправлялся туда послушать ораторов и от партии мелких сельских хозяев. Красиво говорили эти ораторы о народной демократии, о разделе земли и крепко поминали грехи прежних владельцев. Рассказывали они и о происках реакционеров, засевших в правом крыле партии мелких сельских хозяев, о том, что эти реакционеры собираются отнять у крестьян землю. На это батраки, а среди них и Данко, реагировали, как им казалось, самым простым и действенным образом: «Повесить их, и дело с концом!» Однако, придя домой, Данко снова отправлялся на свой участок, и снова одна мысль заслоняла собой все остальные: если мышей не истребить, сожрут, проклятые, пшеницу в земле, не дадут ей взойти.
Собачонка Фюрге, когда бывала с хозяином в поле, воевала с мышами беспощадно, без устали кидалась от одной норки к другой, вытаскивая оттуда грызунов. Это шло ей на пользу, она раздобрела, шерсть на спине у нее залоснилась, как у хорошо откормленной хавроньи, но в мышиной армии убыли почти не замечалось. Пришла пора осенней непогоды, и хутор оказался отрезанным от села — здесь не было даже радио, если не считать приемника господина Пигницкого. Газеты тоже появлялись не часто, и те лишь, которые привозили Андраш Тёрёк, Пигницкий или, что случалось реже, механик Сладек. Газеты были разные — каждый из них читал газету только своей партии.
Когда газета попадала в руки батракам, они собирались в кружок и прочитывали ее вслух от первой до последней строки. В газетах все было написано хорошо и складно, и такие люди, как Данко, Габор Шаму и некоторые другие, лишь одного не могли понять: если все они хотят только добра, то почему не выступают заодно? Взять, к примеру, Сладека (того, что забрал себе молотилку) — он один-единственный из хуторян сделался социал-демократом, и то лишь потому, что кузнец стал коммунистом. Они и прежде не ладили и не то что в одной партии, а в одной мастерской ужиться не могли.