И все-таки, несмотря ни на что, перед Данко открывался новый мир; он не мог еще охватить его взглядом, но в глубине души все же чувствовал — он есть, он существует. Разговорчивее Данко не стал, но часто ловил себя на том, да и дети это замечали, что он, суровый отец, за долгие годы не спевший ни одной песни, в лучшем случае отпускавший какую-нибудь грубоватую прибаутку, которая, может, и веселила других, но его самого никогда, теперь, во время работы, вдруг что-то тихонько насвистывал. То были старые, давным-давно забытые мелодии, но нынче они просились наружу, ведь песня — голос души. А душа эта сейчас уже питала надежду. Настанет и для нас лучшая жизнь! В селе, да и на хуторе, хотя довольно бывало еще и рыданий, и ссор с перебранками, никогда еще не пели и не плясали так много, как теперь, после весны сорок пятого года.
Впрочем, и хуторские «политики», то бишь Андраш Тёрёк, Пигницкий и Сладек (а «политиками» заделались здесь те, кто издавна привык командовать), тоже твердили, что жить теперь станет лучше. Говорили они об одном и том же, но представляли это себе все трое по-разному. А вот почему — этого Данко не мог взять в толк. Не понимал он также, отчего всегда получалось так, что если что-нибудь предлагал Тёрёк — скажем, организовать общину, взять в свои руки машины и луг под выгон, — то против него сразу же ополчались и Пигницкий и Сладек. Если же выступал с каким-либо добрым начинанием Пигницкий, например, советовал разобрать батрацкие бараки и раздать строительный материал людям, то упирался Тёрёк. «Разобрать разберете, — убеждал он хуторян, — а где пока что жить будете? Под открытым небом? В поле?» А если что-нибудь придумывал Сладек, — вроде того, чтобы ему отдали поломанную молотилку и паровой котел, а он, отказавшись взамен от своей доли земли, отремонтирует их и станет молотить хлеб для всех новых землевладельцев-хуторян, — то на него ополчались оба, и Тёрок и Пигницкий. Вместе они держались только тогда, когда нужно было выступать против господина Чатари. Сладек боялся, что если одержит верх хозяин, то, чего доброго, потребует назад мастерскую со всем инструментом, на которую он наложил руку под тем предлогом, что самолично сберег ее в трудные времена.
Разобраться во всем этом Янош Данко не мог. Тёрёка с Пигницким он считал барскими прихвостнями, Сладек в его глазах по-прежнему оставался «господином механиком», и Данко не слишком верилось, чтобы эти люди так скоро изменились к лучшему. Но он не высказывал своего мнения, считая, что среди батраков из-за их принадлежности к различным партиям и без того довольно распрей и склок. А поскольку народ привык к тому, что Данко был скуп на слова, с чего бы ему вдруг развязывать язык теперь? Когда на хутор приезжали настоящие политические руководители, к примеру, Габор Киш из села или коммунист, партсекретарь из района, то все шло как нельзя лучше: и говорили складно, и держались дружно, но стоило гостям уехать, как все начиналось сызнова.
Но поскольку всем нужно было куда-то примыкать, во всяком случае, так считалось и говорилось, Данко примкнул к Андрашу Тёрёку. Не то чтобы Тёрёк полюбился ему больше других или принципы Тёрёка были ему более близки и понятны — их, собственно говоря, у Тёрёка и не было вовсе, — а просто-напросто по привычке: если батраки прежде имели дело с Андрашем Тёрёком в поле, так почему бы теперь им не держаться его и в политике? По такой же точно причине возчики и кучера встали на сторону Пигницкого: в свое время ключник распоряжался у Чатари всем извозом. Господин Чатари экономил и на этом.
Но не все батраки думали так, как Данко, и потому население хутора порой раскалывалось на два лагеря (сторонники Сладека жили на отшибе, в той части хутора, которая осталась у Чатари), и между бывшими батраками вспыхивала по временам острая вражда.
Данко не углублялся в эти распри. Он не понимал, из-за чего, собственно, он должен ссориться со своим давним приятелем Габором Шаму, если их волы в хлеву у Чатари стояли бок о бок, плуг и телега одного всегда, бывало, следовали за плугом или телегой другого, если и теперь их участки рядом и они, как добрые соседи, часто помогают друг другу? Из-за того только, что Шаму стал коммунистом? Ведь Данко и сейчас подумывал о том, как хорошо бы запрячь обеих телок (Шаму тоже досталась телка) рядком, в одну упряжку.