Чем еще гордиться ничтожному маленькому человеку? Да, человек он не большой, но зато какой дом у него! Никого не оставляет равнодушным.
Хорошо бы, правда, иметь и дом и хутор — для взрослых детей, но в таком случае давно надо было переписать на них либо дом, либо хутор. Сейчас уж и этого нельзя. Впрочем, и так не годится. На кого записывать-то? На всех нельзя, одному дашь, другие съедят его. А потом еще и перессорятся при всем честном народе… Ох-хо-хо, все прахом, ну просто руки опускаются! Впрочем, пусть сами себе все добывают — чем они лучше меня? (Он забыл, что состояние дала ему новая власть, но ведь долги свои кто поминать любит?)
И вот как-то встал он погожим летним утром и разобрал крышу хутора, а потом и все остальное, что еще пригодно. Даже целые саманные кирпичи и те домой потащил. Сложил в глубине двора — на что-нибудь да сгодятся. «Свое ведь, так сохраннее будет: а развалятся под дождем саманы или перегложут древоточцы и без того уже прогнившие балки и стропила, — пусть! — что мое, то мое», — размышлял Шули Киш Варга и в то же лето весь разобранный хутор перетащил домой.
Пришла и прошла первая артельная осень. И тракторы в поле ревели, и пахари не жалея живота работали — потому что одни тракторы не справлялись с большим количеством внезапно нагрянувших новых работ. На лошадях и пахали, и сеяли, и бороновали. У Шули Киш Варги хлопот был полон рот, и трудодни его тоже множились.
Только вот никак не получилось уйти от лошадей, из возчиков и на какое-нибудь «тепленькое местечко» пристроиться. Как хорошо бы работать в амбаре и зерно, к примеру, выдавать. Там сейчас Боршош Чири.
«Ума не приложу, чего они в нем такого высмотрели, ведь он даже считать не может, — изводился Варга. — Ну да, он же коммунист! Они всегда пристраиваются, где получше. Один за коровами ходит, другой — кладовщик в амбаре, третий — свиней откармливает, четвертый — на рисе сидит, пятый — рыбовод, шестой — бригадир, седьмой — председатель, и черт знает, который там кто еще: солнышко, вишь, только им светит. Но погодите, будет еще и по-другому».
Что значит «по-другому», он, конечно, ясно не представлял. Размышления его далеко не заходили. Иногда, если какие-то сведения просачивались из-за кулацких дверей — что, например, «Голос Америки» говорит, — то в этом «по-другому» он усматривал поворот событий к войне, которая грянет внезапно. Вот интересно, проснемся мы однажды — и никакой мобилизации, никакого призыва, в солдаты идти не надо; замечутся люди туда-сюда на телегах, забегают от бомб, попрячутся, зароются в грязь и в воду; а кругом стреляют, бомбы рвутся, пули свистят… бррр, нехорошо! — плохо, что всему конец придет: здрасьте, мол, другая жизнь на смену пришла.
Но потом от этого дрожь начинала пробирать — в самом деле, что же дальше-то? Спас бы его тогда Шаргачизмаш Сабо. Может, хоть что-то божеское в нем сохранилось, ведь взял же он его в денщики летом сорок четвертого.
Все это, однако, было всего лишь мимолетным видением, вой воображаемых самолетов быстро заглушался пыхтением кооперативных тракторов, и осенним, темным, хоть глаз выколи, утром слышалось уже только постукивание силосорезок, работающих на откормочной базе день и ночь.
Так что вскоре им завладели другие, более реальные мечтания — он всегда был склонен к вещам реальным, особенно нравилось ему все, что было связано с понятиями «получать» и «сносить в дом»: устроиться бы на хорошее место, на лучшее, чем тут с лошадями, а то все прахом — ну и в конце-то концов не юнец же он: на телеге и холодно, и грязь непролазная на дороге. А ты все поезжай да поезжай! В деревню, в поле, на МТС, к амбару, на откормочную базу, к стойлам — конца не видно, и каждый день все сызнова.
Когда же в начале зимы привели большое стадо дойных коров — шестьдесят голов, и это к имевшимся пятидесяти, — у Яноша проснулась надежда: теперь к коровам люди понадобятся — вот бы и мне туда!
И начал он не откладывая предварительную обработку. Еще перед этим распинался он перед бригадиром Яношем Балогом, как он-де во всем толк знает да все умеет: и сейчас, если только чуял, что Балог где-то поблизости, а еще лучше, когда они с Габором Кишем совещались, всегда как-то повод находил, чтобы в громком разговоре с приятелями — иногда даже нарочито, надсадно громко, с целью быть обязательно услышанным — донести до их ушей, насколько он знает толк в коровах; когда в зимние месяцы батрачил у Шаргачизмаша Сабо, в каком порядке содержал его коров: каждое утро скребком и щеткой драил их так, что были они как откормленные сазанчики: и хвосты тоже всем мыл, часа не проходило, чтобы он шести коров не выдаивал, причем каждый раз из-под шести коров по шести ведер молока выносил: здорово обучился коровьему делу — посмотрели бы на его красную пеструшку, Шари, ну прямо рыба скобленая!.. И что вы думаете? — от нее, только что опроставшейся, по восемнадцати литров надаивал!