Если же кто-нибудь из его бригады между прочим замечал, что сейчас, мол, другой порядок: телят к корове не пускают, а с рук поят, то он и на это как сплеча отрубал, да громко, чтобы слышали и Габор Киш, и бригадир, стоявшие в другом конце стойла:
— Что-о-о? Знаю я, куманек, и это, и мы так же делали. Телята из клетей высовывали свои морды за питьем, что твои солдаты, когда за котелком кофе выстраиваются.
Габор Киш с бригадиром, слушая речи Шули Киш Варги, переглядывались и улыбались.
— Слышишь? Варга-то в коровники набивается, — посмеивался Янош Балог. — Может, попробуем?..
— Тебе, видать, избавиться от него захотелось, — отозвался Габор Киш. — Что, намаялся с ним?
— Да нет, не сказать чтоб уж очень намаялся, только знаешь, за ним глаз да глаз нужен. Если с полевой тропинки никто его не видит, то он, чтобы больше наработать, поднимает плуг на два отверстия выше. А грузит на десять — двадцать охапок кукурузных стеблей или на пару вязанок соломы всегда меньше. Ошельмовать ему, как елей на душу. Плутовство в крови. Он и тогда на козе объезжает, если ему и пользы в том никакой.
Вышло, стало быть, что Янош Киш Варга надеялся напрасно, не поставили его к коровам. Главным в новый коровник назначили Яноша Данко, еще и свиноматок ему отвели, а работать туда направили женщин да девчат.
— Надо же, нашли! — нашептывал Шули Киш Варга тем, кого знал еще с прежних времен. — Ну где это видано — женщины-коровницы, девки-свинарки!
— А что ж в этом такого? — взъелся тут на него Михай Сёке. — Кто кормит твою корову, когда тебя дома нету? Не жена разве? А свинье твоей кто задает корму? Жена ведь, а? Ну не едино ли?
— Все ж другое это дело, когда мужик распоряжается, что да к чему. У бабы в руках свинья сроду не раздастся. Или не углядишь — скопытится иль брюхо как у борзой подведет, — пытался спорить Шули Киш Варга.
— И в твоих руках, куманек, не раздастся, коль понятия у тебя нету. А мужик при них есть, Шандор Тот, который у Чатари свинарем-откормщиком был. И ты глянь-ка, как орут у него свиньи, как лезут за жратвой перед каждой кормежкой. Эх, если б только за этим дело было.
— Не добьешься от вас толку, — огорчился про себя Шули Киш Варга, — сами бы небось завидовали, ежели б я туда попал.
Стало быть, и эта надежда не оправдалась. Напрасно испытывал он всевозможные скрытые формы бессознательного приспособления, лести — ни бригадир Янош Балог, ни председатель Габор Киш, ни другие руководители ничем не выказывали ни внимания к нему, ни желания дать работу получше. А ведь он даже и на то пошел, что стал прилежно и аккуратно посещать совещания, обсуждения, собрания, и когда возникали трудности с выражением мнений, когда Габор Киш напрасно умолял собрание, давайте, мол, мужики, высказывайтесь, не молчите, словно воды в рот набрали, чтобы завтра не чертыхались, что не так бы надо, то Шули Киш Варга выступал и, если говорить было нечего, в худшем случае горячо поддерживал предложения руководства. Но и это не помогало. Льстить можно было только прежде, Шаргачизмашу Сабо, например; на ласковое слово тот был жаден, что голодный поросенок на молоко, этим же — как об стенку горох: никак не хотят замечать рвения Шули Киш Варги, его добронамеренности. Эти руководители еще в ту пору, когда землекопами были, привыкли, а со временем еще больше укоренились в своем обыкновении говорить либо угрюмым голосом долга, либо на понукающем языке. Могут и пошутить, и беззлобно побалагурить, но на льстеца смотрят, будто тот по-иностранному выражается, очень недоверчиво. Никак не хотят верить, что Шули Киш Варга ударился, как в сказке, о землю и сделался добрым молодцем. Так просто этого не бывает.
Все, значит, прахом, такого случая, как в сорок пятом при разделе земли, когда была нужда в таком человеке, как Янош Варга, еще раз не будет. «Это надо бы, то надо бы? Кто возьмется? Янош Варга возьмется, даже если по колено в воде да в грязи. Сюда бы надо сходить, туда бы надо сходить, эх, кого бы послать? Шули Киш Варга пойдет! Вот тогда я был хорошим!