…Такое не часто увидишь. Мельничный амбар с подгнившими венцами, как бы качнувшийся к реке из-за просевшей каменной опоры, был заперт на блестевший смазанный замок. Навес над приткнувшейся к зданию частично разобранной динамо-машиной на брусчатом постаменте был покрыт свежей дранкой, между тем с изоляторов на столбах свисали обрывки проводов. От моста уцелели одни береговые ряжи, ни опор, ни мостовняка и в помине не было, а обширный помост над мельничной пересохшей канавой был подновлен, залатан новыми плахами. Были заботливо сложены в штабели щиты от плотины. На траве, подле перегораживающей канаву решетки, — куча речных наносов. Не иначе, в половодье ее очищали от хлама, чтобы не сорвало бурным напором весенних вод! Словом, везде следы заботливой хозяйской руки, старательной, но малосильной, упорного желания остановить разрушение, последовательной борьбы с разорением высившегося передо мной призрака рындинской мельницы.
Помнится, в Москве Рыжков поразил меня восторженными о ней рассказами. Он проработал на мельнице всю жизнь, с тех пор как вернулся из Петербурга, где служил в мальчиках, а потом приказчиком у оптовика-бакалейщика. С гордостью распространялся Рыжков о том, как некогда приучил всю округу к себе ездить: отбил помольцев у соседних мельников. Знай наших!
Высокий и жилистый, слегка сутулый, с лысой, приплюснутой с боков головой и удлиненным лицом, острым кадыком и хитроватыми, веселыми глазами, Александр Васильевич производил впечатление человека незаурядного, напористого, подвижного и деятельного, несмотря на пожилой возраст. Я заключил, что передо мной умный и оборотистый, русского склада плут, отлично умеющий зашибать деньгу, но способный на широкий жест, даже сумасбродство. Натура, в общем, щедрая, художественная и бесшабашная — «рысковая», как говорили наши мужики в старое время.
Здесь же, перед лицом очевидной и вполне бескорыстной преданности остаткам обреченной мельницы, мне на память приходит не русский сплав мольеровских героев, а папаша Корнилий. Это Альфонс Доде рассказывает о старом мельнике, который возил на своем ослике мешки с известью, чтобы соседи, видевшие, как мистраль весело крутит крылья его ветряка, верили, будто папаша Корнилий по-прежнему мелет пшеницу. Французский романист закончил, правда, новеллу идиллической развязкой: когда «секрет папаши Корнилия» открылся, окрестные крестьяне повезли к нему зерно, отказавшись от услуг паровой мельницы, прикончившей все ветряки в округе. Такой конец ныне даже не приснится: времена пошли суровые и прогрессивные — какие там потачки отсталым привязанностям!
С двух сторон к реке — в этом месте неширокой — подступает густыми опушками лес. Он глядится в темную воду с высоких берегов. Ниже омута — песчаный островок, поросший ивняком. Струи, означенные лентами пены, изгибаются лениво и плавно, точно их выписала ласковая рука. Вверх по реке вид замыкается лесом — он уходит за правый берег. Небо, деревья, речка — как зеленый коридор под голубым шатром, наполненный мирным шумом воды. Безмятежный покой…
— Вот так и пришлось от своего дела отойти, стать колхозным пасечником. Зато на месте остался, — заканчивает Александр Васильевич рассказ о временах, когда, по его словам, вся земля зашаталась.
Мы сидим за обеденным столом в большой комнате, оклеенной обоями и разделенной перегородкой. В спаленке за ней — две кровати с горой подушек и оборчатым покрывалом, кафельная лежанка — когда видел такую в последний раз? — и комод, заставленный гипсовыми раскрашенными чудищами. В столовой, в переднем углу, — литография Ленина во весь рост, убранная вышитым полотенцем.
Прасковья Ивановна подкладывает углей в заглохший самовар, и он сразу оживает. Из ее разговоров я понял, что она много грамотнее мужа, досконально изучила по книгам пчеловодство, выписывает сельскохозяйственный журнал и руководствуется им для ухода за своей живностью. Ее конек — лекарственные травы и польза витаминов.
Александр Васильевич посмеивается: сколько жена ни знает, последнее слово во всем принадлежит ему, и он все равно решает всякое дело по-своему.
Он уже сводил меня в амбар. Распахнул настежь двери — пусть сверкнет солнце в его замолкшем царстве! И все обстоятельно мне показал, как собрату: он ведь знает, что и я когда-то был мельником. Везде порядок, все на месте; даже совки в мучных ларях — хоть сейчас начинай молоть! Вот только полати и пол шибко покосились, из-под ног бегут… Александр Васильевич все приглядывается ко всякой мелочи, все взвешивает и прикидывает, что чинить в первую очередь, что еще потерпит. Иногда прорывается наружу обрывок его мыслей, вернее мечтаний: что-нибудь о том, как будет всего способнее и проще наладить пуск мельницы. Он уже и деревья приметил в соседнем бору, годные для нового окладного венца и балок амбара.