Ветка была не очень длинная, но глубокая, с нашитыми бортиками и вполне могла поднять двоих, так что я без обиняков предложил рыбаку помочь ему поставить сети. Он начал было отнекиваться, однако больше для вида. Я подхватил топор и пошел вырубать вешки. Алексей Прокофьевич освободился от сумки и, утерев полой куртки обильный пот с лица, стал подвязывать к сетям грузила — камешек в аккуратном берестяном кошелечке, — также доставленные конюхом. Я еще не видывал деда таким красным — сказывались пройденные без передышки четыре километра.
Мне предстояло грести, и Алексей Прокофьевич ступил поэтому первым в спущенную мной на воду ветку; я, правда, придерживал ее с берега, но все ж подивился, как смело и уверенно он в нее шагнул. Потом он присел на колени, спиной к корме, и велел отплывать. После первых резких покачиваний, неизбежных, пока приноравливаешься к такой подвижной и валкой посудине, мы поплыли спокойно. Старик указал мне, куда грести, и мы быстро достигли места, где он наметил поставить первую сеть.
Я подгреб к затопленным тальникам, рыбак сильно трясущимися руками привязал к лозине тетиву, после чего мы стали тихонько отплывать от берега. Старик ловко и споро выметывал отлично расправленную сеть, и поплавки ее ровной цепочкой ложились на воду. Наступил момент, которого я более всего опасался: предстояло на порядочной глубине воткнуть в дно длинную жердь и затем привязать к ней натянутую сеть. Тут приходится повертываться в ветке, склоняться за борт, крепко налегать на жердь, утверждая ее в плотном дне, — равновесие сохраняется каким-то шестым чувством. Алексей Прокофьевич справлялся со всем медленно, однако не слишком раскачивая нашу зыбкую скорлупу.
Но, как обычно бывает, опасность скоро забылась: мы настолько увлеклись, что думали лишь о том, как бы удачнее выбрать для сети место и лучше ее поставить. Я греб в полную силу, дед азартно командовал; мы и не заметили, как покончили со всем нашим запасом — десятком стени́стых двадцатиметровых сетей.
Потом, когда мы с Алексеем Прокофьевичем сидели у костра, мне все виделись невзмученные воды пустынной Еловой, затененной лесистыми темными берегами, нависшая вокруг древняя тишина и древний рыбак в лодочке, выдолбленной из осинового ствола, с сетями, облаженными, как ладили их пращуры, и от всей картины веяло чудесной и дорогой русской стариной.
Оставив старика у огня, я отправился на ветке пострелять уток. Возвращаясь спустя некоторое время той стороной курьи, где стояли наши сети, я заметил, что поплавки у них сбились, ходили по воде, иные ныряли. Пришлось, доплыв до стоянки, тотчас отправиться вместе с Алексеем Прокофьевичем поднимать сети. Рыбы попалось много, та, что покрупнее, успела сильно запутаться в сетях, и дед терпеливо выпрастывал жабры и плавники из обвивших их тонких нитей, потом бросал добычу на дно ветки. Но своей радости он дал проступить только на берегу.
— Я так и знал, что здесь добрая рыбка — вон сколько белым днем в сети насовалось! — весело сказал он, оглядывая порядочную кучу щук, сорог, красавцев ленков и сигов, судорожно разевавших рот и двигавших плавниками, и молодцевато сдвинул шапку с мокрого лба. — Мне здесь каждая ямка, всякая коряжина известны — могу с закрытыми глазами ловить.
Пока Алексей Прокофьевич чистил отобранную на уху рыбу, я доделал начатый дедом шалаш. И вскоре у нас устроилась та исполненная очарования жизнь у костра, которую умеют так заботливо и уютно обставить на недолговечных стоянках рыбаки и охотники. Под навесом из густых еловых веток настлан прикрытый оленьей шкурой мох, нарубленные из сухих пней дрова издают одуряющий смолистый запах, чуть дымит сооруженный из речных камней очажок с чайником, домовито допевающим свою песенку. Вокруг таежная тишина и покой.
Старик улегся отдохнуть, я еще колебался — как употребить время до вечернего подъема сетей, как вдруг услышал шаги, и из-за елок показался неразлучный со своим ружьем Иннокентий, — оказалось, что и ему не давала покоя тревога за деда. Он вызвался порыбачить с Алексеем Прокофьевичем. Его приход пришелся кстати: нужно было сходить на заимку за патронами, чаем и кое-какой провизией, и я его попросил остаться со стариком до моего возвращения.
Алексей Прокофьевич отправил со мной отборной рыбы, — Алке поручалось разнести ее по соседям. Полная торба изрядно оттянула плечо, пока я дошел до заимки.
Тревоги улеглись, и бабка Арина даже повеселела, радуясь добычливости своего старика и его прыти: не побоялся-таки отправиться на промысел один! Пожалуй, и молодым сто очков вперед даст — знает, хитрый, где рыба прячется… Вся заимка теперь гордилась своим дедом и дивилась — сколько он сумел наловить рыбы. Слухи о его удаче ходили, правда, самые преувеличенные.